raskaz.sloweb.ru


Журнальный зал

"Журнальный зал"
Сортировать: по оценкам | по дате



19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Речь в этой работе пойдет об областях, условно называемых мною сферой культуры, и Газданове как одном из писателей — или личностей, — сформировавших свой взгляд на нее и свое отношение к ней. Мне немного неловко перед читателем, ждущим небось конкретного лингвистического или социологического разбора “Вечера у Клэр”, но самому Газданову я бы без смущения посмотрел в глаза.
Проза Газданова номинальна — в ней нет ничего останавливающего внимание, это проза как проза, с длиннотами, героями, рассуждениями. Но при всей своей стандартности есть в ней что-то необычное, что со временем выявляется и начинает захватывать, как детектив. У Газданова нет занимательности в сюжете, но есть необыкновенная сила движения, идущая под поверхностью скучноватой страницы, — и этот сдвигающийся поток, как различишь его, зачаровывает и вводит в ступор. Я дочитывал “Пилигримов” на полуночной скамье, в метро, не в силах оторваться от странных страниц.
Но вместе с тем немного совестно признаваться в том упоении. Это все равно что сознаться в увлечении Толкиеном или какой-нибудь агиографией. Смутно чувствуешь, что это проза дилетантская, надуманная, нереалистическая, да и качество ее остается под сомнением. Умел ли вообще Газданов писать? Никакой походки прозы у него нет, а одно перемещение, как у змеи, — в то время как именно размеренное подрагивание авторских ляжек при ходьбе столь ценится нашим сознанием.
Вместе с тем Газданову вдруг прощаешь все, когда начинаешь различать своеобразие его самостоятельного занятия над листом бумаги. Тугие обороты его речи начинают даже нравиться, как нравится любительская черно-белая лента после мастерски размеченных, грамотно цветонастроенных голливудских фильмов. Профессионалом Газданов, слава Богу, никогда не стал, и нечего поражаться благовоспитанной скромности, с которой он отказывал себе в способности литературного изложения. Настоящая литература движется, по счастью, людьми, немного не умеющими пи-
сать, — некоторое косноязычие лучше разрабатывает лунку определяемого словами мира, так же как шило квадратного сечения лучше разрабатывает дыру в свиной коже. Любопытно отметить здесь, что конечная продукция тех, кто шел на косноязычие сознательно, — менее интересна, чем произведения тех, кто честно мучился невозможностью (или своим неумением) в круглых словах выразить то особое, странное, что они имели сообщить.
Газданов, возможно, относился как раз к таким писателям, отвергавшим — по неприятию ли, по неумению ли воспроизвести — не только жанровые особенности, но и сами видовые признаки литературы, но при этом нимало не стремившимся к экспериментаторскому, хладному исследованию сопротивляемости слова на разрыв и сдвиг.
По мере того как все больше отдаешь себе отчет в особенностях газдановской прозы, начинаешь все больше свыкаться с ними. Осваиваясь, начинаешь находить странное удовольствие в ее непривычном, полутемном, продуваемом пронзительными сквозняками антураже.
Голо, выстужено пространство прозы Газданова. Вот ее мир: “Пустой, ветреный и солнечный день, и перрон вокзала, где нет ни одного человека, и от которого давно уже отошел последний поезд, и остался только ветер, и гул в темных телеграфных столбах”. В Газданове есть та холодная ясность, которая рождается из пребывания в жестких, неестественных для человека условиях, — постоянных скитаний, отсутствия домашнего очага, — и которая неидентична цинизму. Глубокий зимний холод, позволяющий почувствовать в изначальной, скелетной, белизне великий смысл человеческой жизни.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Если романы и новеллы Исаака Башевиса Зингера, написанные для взрослых, постепенно входят в круг чтения русскоязычного читателя, то рассказы и сказки, написанные им для детей, пока мало известны. Между тем в литературном наследии Зингера произведения для детей занимают особое место. В изящных миниатюрах воплотились самые главные мечты и надежды писателя, с особой яркостью раскрылось удивительное мастерство великого рассказчика.
Почему именно сказки для детей? В интервью последних лет Исаак Башевис Зингер признавался, что литературная атмосфера эпохи вызывает у него глубокое разочарование, и указывал: «Великая трагедия современной литературы заключается в том, что она все больше внимания уделяет объяснению, комментированию и все меньше — собственно событиям»3 .
Объясняя свое увлечение детской литературой, писатель обосновывал его именно желанием противопоставить настоящий рассказ — увлекательный, динамичный, написанный ярким живым языком, жиденькому бесформенному повествованию, отягощенному морализаторством и псевдосимволикой. «Пусть не все со мной согласятся, но я считаю, что мы живем в эпоху, когда литература все больше стремится к дидактичности и утилитарности»4, — отмечал Зингер.
Полемизируя с критиками и теоретиками литературы, утверждающими, что литература призвана объяснять жизнь, помогать человеку понять себя самого и найти свое место в мире, подменяя тем самым философию, психологию, социологию и другие науки, Исаак Башевис Зингер был убежден, что литература в первую очередь — развлечение, и любое навязывание ей несвойственных функций неизбежно приводит к ее разрушению. Назначение писателя — сочинять истории, а не переделывать мир.
«Я обратился к детям, потому что вижу в ребенке последние убежище от взбесившейся литературы, стремящейся к саморазрушению»5, — заявил Зингер в своем интервью в 1969 году. Напечатанная на первой странице «Книжного обозрения «Нью-Йорк Таймс», эта фраза звучала как литературная декларация.
С тревогой и сожалением говоря об упадке взрослой литературы, Зингер противопоставляет ей литературу для детей, качество которой, по его мнению, неуклонно растет. В детях он видит истинных читателей, которые оценивают искусство по одному единственно верному критерию: нравится — не нравится. «По собственному опыту я знаю, что ребенку нужны хорошо сочиненные истории, логичные и написанные ясным языком, а иллюстрации к ним призваны украшать текст, а не затуманивать его»1.
Литературные заслуги писателя отмечены самыми высокими литературными премиями. В 1970 году книга «День удовольствий: рассказы о мальчике, выросшем в Варшаве», в которой он пересказал для детей отдельные новеллы из сборника «В суде отца моего», была удостоена Национальной книжной премии США. Получая награду, Зингер произнес речь, в которой сформулировал причины, заставившие его предпочесть детскую аудиторию взрослой.
3. Они не читают для того, чтобы избавиться от чувства вины, побороть жажду протеста или чтобы справиться с одиночеством.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Наталья Труш — родилась в Архангельской области. Окончила факультет журналистики Ленинградского государственного университета. Работала в газетах и журналах Ленинграда — Санкт-Петербурга. Автор девяти романов, нескольких повестей и рассказов. Член Союза писателей России. Дважды побеждала на Берлинском международном литературном конкурсе «Лучшая книга года».
Макарычева эти ритмы совсем не вдохновляли. Макарычев не дрыгался. Он стоял на верхней палубе в тумане, в котором не виден был вездесущей Ольге Борисовне — директору по развитию успешной компании Макарычева.
Но это ему так казалось, что он невидимка. Дама, желавшая видеть его всегда и везде, хорошо знала, что он торчит на корме в одиночестве, в какой-то задумчивой непонятности. «Ну и пусть торчит!» — думала Ольга Борисовна, которая хотела танцевать. А еще больше — обниматься с ним в тумане. Но он, гад ползучий! — не туман, а Макарычев, — он прятался от нее. «И это после всего того, что было!» — со злостью и обидой думала Ольга Борисовна.
А он и не помнил о том, что было совсем недавно. Он помнил сейчас, что было давным-давно, в его бесштанном и не очень сытом детстве в бабкином доме в карельской деревне. И туман этот — оттуда. Плотный, кусковой. И на вкус… И на вкус, как кисель овсяный. Бабка такой варила. Валерка больше нигде такого не пробовал.
Брякнула дверь, вырвался на вольную волю музыкальный «тынц-тынц» и хохот дружный, и снова тишина — необыкновенная тишина белой питерской ночи, не праздничная, не парадная, без алых парусов над водой, с тихим пришлепыванием теплой темной волны в борт.
Макарычев вывез своих сотрудников на ночную прогулку. В компании, которой он успешно руководил много лет, была заведена им традиция: июньской ночью, когда в школах города проходят выпускные балы, уходить в плаванье. Правда, не для того, чтобы любоваться праздником с воды, а просто для себя, чтобы вспомнить свой выпускной, юность, встретить рассвет над Невой.
Молодежь в компании не понимала этого всего и отрывалась по-своему. А те, кто постарше, как Макарычев, те понимали всё, как надо.
На нижней палубе накрывались столы, за которыми по заранее намеченному плану рассаживались сотрудники. И никаких мужей и жен! Не хочешь без пары — вообще не приходи! Но это не приветствовалось, поэтому все старались решить вопрос корпоративного мероприятия на берегу без семейных сцен и истерик. План был известен заранее: ранним утром где-нибудь на набережных гуляк подбирали утомившиеся от ожидания супруги и женихи с невестами.
Кто-то был недоволен, но порядок заведенный Макарычев ломать никому не позволил бы. Это была его странная прихоть, в которую он вкладывал собственные деньги. Мало кто знал историю этой мужской прихоти.
В пору юности Макарычева было принято гулять по набережным любимого города с гитарой и магнитофоном, танцевать прямо на Дворцовой площади или петь про «солнышко лесное» в скверике у Адмиралтейства. Праздник назывался «Алые паруса», но никаких роскошных парусников на Неве не было. Можно было только фантазировать о том, что они где-то за горизонтом.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Наталья Резник родилась в Ленинграде. С 1994 года живет в Колорадо (США). Публикации в журналах «Арион», «Нева», «Интерпоэзия», «Новая Юность» и др. Автор стихотворного сборника «Я останусь» (М.: Центр книги Рудомино, 2011).
Первое утро моей новой жизни началось с собрания типа рабочей планерки. Требовалось рассказать о достигнутом за предыдущий день и планах на текущий. Поскольку мой предыдущий день был первым, достижений у меня не имелось, а в планы входило всего лишь освоиться в новом месте, поэтому я с вялым интересом слушала остальных.
- Это очень хороший знак, Джейн, - сказала ведущая. - Если ты наконец примешь душ, мы сможем серьезно обсудить план на следующие три месяца.
- Я не буду принимать душ, - сказала Джейн. - Я вчера решила принять душ, и это было серьезное решение. Но сегодня с утра я передумала. Я еще не готова.
- Я сначала очень переживала. А теперь успокоилась. Уже не переживаю. Готовлюсь жить одна. Строю планы на будущее. А пока тут… Время тяну. Дети мне квартиру должны снять, так что временно жить негде. Приходится пока тут… Тут ничего, привыкаешь. Общения, правда, мало. Трудно быть здоровой среди больных. Не со всеми можно разговаривать. Вот я в палате с Джейн. С ней не поговоришь. Она только ест. Ест и ест. С завтрака хлеб уносит и потом до обеда ест. И с обеда хлеб уносит. И сыр прячет под подушкой. Я ей говорила про сыр, а она молчит. А сыр пахнет.
А потом Сюзан выписали. Джейн начала мыться, и ее тоже выписали, а на ее место подселили точно такую же толстую безжизненную девицу, только темноволосую. Cтарушка осталась. Дети ей все искали квартиру и никак не могли найти подешевле, такую, чтобы ее пенсии хватило. Поэтому ей приходилось притворяться и изображать депрессию. Так она говорила. А я устала притворяться, и меня выписали. Что стало со старушкой - я не знаю. Надеюсь, что она жива. Мы с ней на прощанье договорились жить вечно.
В зале собиралось все больше и больше людей. Странных. Не таких, как мы. То есть не таких, как я. Преобладали расплывшиеся существа неопределенного возраста и пола. Я склонила голову к столу, чтобы они не заметили, что я другая. Люди почти не разговаривали друг с другом, изредка только перебрасываясь словами на своем птичьем языке. Похоже, все в этой комнате были впервые и друг друга не знали.
Ключа не было. Веревка, на которой он висел, под одеждой нашлась, а ключа не было. Я прислонилась лбом к прохладной стенке и задумалась о том, куда мог деться ключ. Ключ у меня был здоровый - сантиметров 15 в длину - и тяжелый. Когда висел на шее, время от времени впивался в грудь. Когда же я перестала его чувствовать?
Друг был маленький и щуплый. Я его отталкивала, и он откатывался в угол комнаты. Я все хотела спросить, чего он, собственно, хочет, но он так быстро каждый раз откатывался в угол, что я не успевала. Кажется, ключа тогда не было.
Или еще раньше? Когда играли в бутылочку, допив брагу… Целоваться было противно. От всех тошнило. Я вышла на лестницу. Ключа не чувствовала.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Лев Борисович Усыскин — родился в 1965 г. в Ленинграде. Литературой занимается более десяти лет, однако публиковать свои работы начал в 1997 г. Печатался в журналах “Медведь”, “Нева”, “Постскриптум”, “Урал” и др. Роман “Хроники Фрунзе” номинирован на премию Букера.
Десять минут назад шмель оставил жало, а с ним и половину своих внутренностей в ладони кого-то из обитателей дома, случайно, за разговором, накрывшей насекомое ровно в тот момент, когда оно пробовало усиками разлитую на подоконнике небольшую лужицу сладкого чая. Ужаленная ладонь тут же исчезла, шмель боком взмыл в воздух и, практически сразу же найдя распахнутую настежь форточку, вылетел наружу прежде, чем его жертва успела вооружиться полотенцем.
Идти было можно, ноги слушались, хотя каждый шаг отдавался резкой болью где-то там, внутри, около вырванного жала. Шмель вновь расправил крылья и, привстав со всех шести ног, полетел, вначале тяжело и неуклюже, как если бы делал это в первый раз. Он спустился к земле, сделал два круга над клумбой с цветами и сел рядом, на сколотое ребро гранитного бордюра, слегка просевшего и покосившегося к краю штопаного, неровного асфальта.
Какое-то странное, не известное ему прежде атмосферное явление овладело миром в эти несколько минут — словно бы кто-то подменил вокруг воздух — заполнив пространство взамен чем-то, столь же прозрачным, однако как бы во много раз более проницаемым; не искажая расстояний, оно в то же время немыслимо приблизило к фасеточным букетам шмелиных глаз и разнобой клумбы, и закатившийся от ветра под угол бордюрного камня переломанный у основания фильтра окурок, и отбившегося от своих маленького черного муравья, бестолково рыскавшего почти у самых ног...
Дмитрий Степанович Головизнин вот уже двадцать минут как жарился под не по-московски безжалостным солнцем посреди небольшого, скрытого от улицы прямоугольной аркой дворика, ограниченного с трех сторон серо-желтыми приземистыми постройками, вмещавшими в себя головной офис “Элекс-банка”.
В самом деле, меньше чем через четверть часа та же самая секретарша вынырнула во двор и, щурясь от неожиданного обилия света, передала Головизнину распечатку — тот, однако, лишь мельком взглянул на реквизиты и, поблагодарив, тут же сунул ее в карман пиджака. Секретарша побежала восвояси частыми мелкими шажками, чуть раскидывая в стороны красивые, вознесенные на немыслимо-массивные подошвы туфель, ноги.
Телекс подтверждал перевод денег с корсчета “Элекс-банка” в Bank of New York на счет некой компании Global Prime Securities Inc., зарегистрированной в штате Делавер. Отправив его в карман, Дмитрий Степанович тем не менее продолжал стоять возле клумбы, словно бы размышляя о чем-то.
“Что ж это я... стою как истукан... — Дмитрий Степанович усмехнулся. — Оттуда, наверное, видно все...” Он направился прочь, быстрым шагом миновал подворотню и, подойдя к автомобилю, открыл дверцу. Внутри было жарко и душно, раскалившаяся обшивка кресел обжигала даже через ткань костюма. Дмитрий Степанович снял пиджак, бросил его на заднее сиденье, потом поправил часы на запястье и лишь затем включил зажигание — собранный в Германии двухлитровый мотор заработал тихо и ровно, как всегда. “Ну, вот и все... можно расслабиться...

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

История и рассказ. История и история. И вот мне и представляется, что правильным путем исследования будет сопоставление двух историй: истории, так сказать, официальной или просто Истории и истории литературной (не истории литературы, а именно литературы как истории), иначе говоря — Рассказа. Что же, отправляемся в Путь.
Игра слов со стороны Воланда в данном случае и указывает на двойственную природу различных «историй»: то, что скоро произойдет с Берлиозом (а он, как мы помним, попадет под трамвай), — это история, но какая-то другая история, не такая, которой занимаются историки.
Но что тут сопоставлять? Ведь совершенно очевидно, что История и Литература — разные вещи. История есть история того, что происходило на самом деле. Литература есть рассказ о том, чего на самом деле никогда не происходило. Итак, первоначально мы можем попытаться противопоставить историю как реальность литературе как выдумке, фикции.
Однако данный подход имеет свои весьма слабые стороны. Во-первых, может вызывать большие сомнения уже хотя бы сама «реальность» истории. Но допустим, это проблема истории как науки, иначе говоря, история стремится быть реальной, хотя не всегда это у нее получается. Литература же и не стремится к реалистичности, и мы изначально предполагаем, что прочитанное нами… так что же мы предполагаем: что оно не имеет отношения к действительности? Очевидно, дело обстоит совсем не так.
Но может быть, в одном случае мы имеем дело с документально зафиксированной историей, а в другом — с историей, ничем не подтвержденной? То есть мы можем считать ее (литературную историю или Рассказ) и вполне правдивой, но вот только «подтвердить» эту правдивость нечем? С другой стороны, мы можем и не слишком доверять документам, но это все же документы, некая точка опоры в смысле фактичности, а следовательно, и научной достоверности.
Однако ясно, что и тут возникает слишком много вопросов. Если мы доверяем словам писателя, то, вероятно, можно сказать, что именно он и является источником «достоверности» рассказа. Таким образом, доверие к живому человеку тут, очевидно, противопоставляется доверию к тому, что зафиксировано на бумаге. Но что и фиксируется на бумаге, как не слова каких-то людей? Например, если историк пишет историю войны, то он должен изучить свидетельства различных людей, побывавших на этой войне. Причем эти свидетельства могут быть как письменными, так и устными.
Момент номер два: ведь и сами писатели еще как работают (могут работать) с документами. Например, если писатель работает над историческим романом, то он даже может работать с теми же самыми документами, с которыми работает и историк, занимающийся тем же периодом. Он может даже вступать в дискуссии с историками, давать свою интерпретацию исторических событий.
«Вий — есть колоссальное создание простонародного воображения. Таким именем называется у малороссиян начальник гномов, у которого веки идут до самой земли. Вся эта повесть есть народное предание. Я не хотел ни в чем изменить его и рассказываю почти в такой же простоте, как слышал».

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Один из лучших современных прозаиков среднего поколения сорокадвухлетний Юрий Екишев из Сыктывкара в повести “Дыхание ветра” (“Наш современник”, № 111) говорит о том, что с трудом поддается пересказу.
В “Ташкентском романе” 35-летнего Сухбата Афлатуни (“Дружба народов”, № 10) жизнь героев также лишена связной логики. Афлатуни — тонкий, умный рассказчик, находящий способ непринужденно говорить о человеческом существовании как о некоем парадоксе, как о неразрешимой загадке. Это кажется трогательным и милым, хотя большой глубины и не обещает. Колоритное повествование о людях, заброшенных в советскую имперскую тмутаракань, и о тех, кто связан с этими местами рождением и происхождением.
Сорокачетырехлетний петербургский автор Анатолий Бузулукский вышел к читателю с лучшей на сегодня своей вещью — повестью “От Харитонова ушла мать” (“Знамя”, № 10). Ее содержание — тщательно лирически пережитый, подробно детализированный кризис среднего возраста. В принципе — кризис, который можно считать и следствием недореализованности, компромиссов с житейской рутиной, жалкого соглашательства на фоне внутренней неуверенности и неудовлетворенности.
Вообще невразумительность главного героя, обрубленность его горизонта — характерная, увы, черта в прозе относительно нового поколения писателей. Показательна в этой связи повесть заласканного критикой Олега Зайончковского “Прогулки в парке” (“Октябрь”, № 10). Грамотный, культурный герой повести, рассказывающий о себе, — человек, однако, весьма дюжинный. Живет себе поживает, ни к чему особенно важному не стремясь. У него есть собака, поглощающая львиную долю его внимания. И еще есть жена, ей достаются остатки.
Ростовчанин Денис Гуцко в рассказе “Орлы над трупами” (“Дружба народов”, № 10) представил жесткую современную историю. Герой узнает, что его жена спала с начальником — узнает уже после смерти того. Весь испереживался парень, судит — сначала жену, потом себя. Переживает и жена — но по-своему, будучи не в силах до конца оценить ситуацию, в которой однажды ответила на позднюю любовь хозяина. А другой персонаж, холуй покойного патрона, рефлексирует по поводу денег, которые воровал у хозяина.
Новые рассказы Романа Сенчина в “Дружбе народов” (№ 11) — очередные опыты в контексте того поиска, который ведет автор в последние года два. Любопытен большой рассказ “Проект”. Начинающий прозаик из Сибири выламывается из своей унылой среды обитания и ищет себя в столице, где становится, так сказать, материалом для литературного проекта: вынужденно эксплуатирует свой прежний опыт, живописуя бред убогого существования в российской глуши.
Рассказы Сенчина публикует и журнал “День и Ночь” (№ 11-12). В рассказе “За встречу” студент Андрей приезжает на каникулы к родителям в село. Не тянет его общаться со здешними сверстниками, но однажды приходится. Ребята спиваются от бессмыслицы жизни, да и просто легче катиться вниз, чем расти вверх. Андрею это не нравится, но переубедить аборигенов ему не удается. Но сам он, по крайней мере, точно знает, что нужно сопротивляться обстоятельствам. В рассказе “Ложка сахара” герой — посетитель ночного клуба.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Ключевые слова: В. Шукшин, М. Горький, М. Ромм, И. Жигалко, ВГИК, «Озорник», «Челкаш», «Калина красная», «Капитанская дочка», пугачевщина, рецепция, режиссерская экспликация, рассказ, раннее творчество, поэтика, публикация, образ «чудика».
В программу подготовки второкурсников режиссерского факультета ВГИКа входило написание так называемой экспликации, то есть авторской разработки будущего спектакля или фильма. Студенты получали определенные задания или в некоторых случаях сами предлагали произведения, выбор которых уже достаточно показателен и дает материал для художественных предпочтений. Василий Макарович Шукшин выбрал для работы рассказ М. Горького «Озорник», не входящий в число самых известных произведений[1].
По свидетельству В. Коробова, специально интересовавшегося такого рода студенческими работами будущего писателя и имевшего возможность общаться с преподавателем ВГИКа И. Жигалко[3], выбрав для учебной «площадки» рассказ Горького «Озорник», Шукшин заполнил половину ученической тетрадки не столько режиссерской экспликацией рассказа, сколько своими размышлениями об «озорниках», «чудаках», «непутевых», об их месте в «общем потоке жизни».
Текст режиссерской экспликации горьковского рассказа до сих пор хранился в личном архиве Жигалко, и таким образом это раннее, во многих отношениях еще ученическое, вторичное произведение Шукшина находилось вне поля зрения читателей и литературоведов. Между тем шукшинский «Озорник» в некотором роде является важным звеном в еще только формирующейся поэтике писателя.
Не останавливаясь специально на сложной и все еще дискуссионной теме «Шукшин и Горький»[5], заметим, что влияние классика русской литературы выражалось прежде всего в образах необычных людей, героев с чудным характером и неординарной судьбой, вечных искателей истины. Это, конечно, привлекало Шукшина. С другой стороны, ему не могли импонировать некоторые взгляды пролетарского писателя, в частности его критика крестьянского мира, особого социокультурного явления русской деревни.
Несмотря на то, что Шукшин совершенно лишен однозначного любования крестьянской «вселенной» (в чем заключалась суть его критического диалога, например, с автором «Лада» В. Беловым), спор с Горьким проходит не по линии эстетического, а в области идеологической: судьба русского крестьянства 20-30-х годов ХХ века воспринималась Шукшиным однозначно трагически, и во многом следуя за горьковскими построениями в области изображения деревенской действительности, шукшинская поэтика вступала в противоречие с этическими установками пролетарского писателя.
Не без влияния Горького в ранних произведениях Шукшина появляются мотивы, сюжеты и некоторые художественные детали, которые станут уже в зрелом творчестве прозаика усложняться, переосмысляться, но в той или иной мере останутся маркерами присутствия именно горьковской поэтики. Так, в «Озорнике» непосредственно заявлена тема, которая пройдет сквозь все шукшинское творчество: чудаковатость, инаковость, непохожесть «выломавшегося» из серой массы, неуемного и неприкаянного, чужого для всех, в том числе для себя самого героя.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Оказалось, что проза растет из того же "сора", что и стихи, не поддаваясь запретам или понуканиям, а повесть "Прощай, БДТ!" и гастрольный роман "Ностальгия по Японии" не исчерпали превратного опыта артиста Р.
Оказалось, что он помнит больше, чем ему хотелось бы, и с помощью доморощенного автора продолжает тщетные попытки избавиться от прошлого.
Навещать Дом ветеранов сцены имени Марии Гавриловны Савиной, что расположен на Петровском проспекте под убедительным номером 13, автор рекомендовал бы всем идущим в гору молодым знаменитостям, звездам средних и выше средних лет, а особенно, педагогам и студентам театральных академий для воспитания актерского характера и художественного сознания.
Огромный парк, почти регулярный и ухоженный, с прогулочными аллеями, ботаническими табличками, дубами, яблонями и множеством цветников, с бронзовым бюстом самой Марии Гавриловны, выходом на берег Невки и волшебными видами на ее другую сторону; тут тебе и огражденная смотровая площадка с чистыми скамейками, и надеющиеся рыбаки у воды, и характерный деревянный мост, ведущий в новые парковые заросли на том берегу, и широкое небо, полное облачных декораций к любимым спектаклям смелого воображения.
Радует глаз и само старинное усадебное светло-желтое здание с белыми ампирными полуколоннами и балюстрадами, с парадным крыльцом и не по нынешнему шаблону дверьми и окнами, а еще то, что здесь не одно только центральное строение, а несколько таких же желтокрашеных домиков, включая медкорпус, каретники, гараж и пристройки для челяди.
И накормят тебя, и напоят три раза в день, и костюм дадут, и халат, и сменную обувь, и тапочки. И при каждой комнате своя ванная-туалет, а супружеским парам могут отвести и целых две комнаты.
А если вдруг давление подскочит, то медсестра зайдет столько раз на день, сколько потребуется до полной нормализации давления. И врачи к услугам, лечащие и консультирующие — и окулисты, и отоларингологи, и прочие; если что — направят и в хорошую больницу и на бесплатную операцию…
Кроме общих бывали здесь у автора и сольные представления для ветеранов, благодарнее которых не встретишь зрителя, особенно если говорить погромче и с классической артикуляцией, посылая упругий звук в когда-то чуткие раковинки…
Бывал здесь Р. и безо всяких шефских обязательств, а просто в гостях, и не только у Нины Флориановны Лежен, современницы Блока, или Тамары Ивановны Горской, нашего знатного суфлера и "Заслуженного донора республики", но и у других, а недавно и у своей ташкентской партнерши, Нины Петровны Алексеевой, которая и на восемьдесят седьмом году оказалась светлей, моложе и памятливей многих, включая, разумеется, и сонного автора…
Смолоду она артисткой быть и не собиралась, а, закончив школу и поступив в политехнический в Саратове, стала летней практиканткой в пароходстве и начала плавать то на одной, то на другой волжской посудине. К капитану или к штурману назначат помощницей, а чаще всего — чалку бросать и ловить; и вот она стоит, шестнадцатилетняя волжаночка, в сбитой набекрень капитанской фуражке, так что на солнце рыжие волосы горят.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Александр Феденко - прозаик, сценарист. Родился в 1977 году в Барнауле. Публиковался в журналах «Дружба народов», «Юность», «Кольцо А» и других. Живет в Москве.
Кирпич был красно-рыжий, из обожженной глины, весь в сколах и выщербинах, один край сильно отбит. Катя протянула руку, кирпич пугливо сжался, попятился, глядя на Катю.
Кирпич жадно лакал молоко из блюдца. Недоверчиво скашивал назад то один, то другой глаз, не прекращая лакания. Девочка восторженными глазами смотрела на него, не веря в свое счастье.
В отличие от матери, отец не замечал его вовсе, не веря в способность глины ощущать жизнь. При появлении отца Жора забирался на подоконник и тихо лежал там, рассматривая движение уставших людей, бредущих далеко внизу по земле.
Кирпич лежал рядом и глядел на спящую Катю преданными глазами. Осторожно выбирался из-под ее руки, спускался на пол и бродил по квартире - наблюдал прекратившееся существование семейства, испытывая редкое для себя удовольствие безмятежности.
Жора старался не попадаться на глаза, днем он предпочитал лежать под диваном, изредка выбираясь на подоконник - посмотреть на жизнь.
Он вдруг пнул Жору, вложив в удар давно копившуюся ненависть к поддельной жизни, и запрыгал на одной ноге. Лицо его оскалилось от боли и бешенства.
Пальцы отца впились в твердый керамический бок с нечеловеческой силой и начали крошить. Кирпич сжался в руке, чувствуя, как разрушается его тело, и, не имея сил вытерпеть боль этого разрушения, начал скрючиваться, сминаться, ища новое положение и форму своей жизни и не находя их. Он побелел от боли. Отец распахнул окно и бросил кирпич вниз.
Катя побежала следом в эту пропасть, с каждой ступенькой исчерпывая остатки надежды, с каждым пролетом проваливаясь в страшное, неминуемое.
Большое красное пятно на треснувшем от удара асфальте запечатлело последнее движение жизни и мгновенно наступившую за ним неподвижность. Мелкие кусочки обожженной глины лежали разметавшись, заполнив собой всё вокруг. Нашлось несколько обломков покрупнее. Катя принялась складывать их друг с другом, но они не соединялись, разваливаясь в бесформенную кучу. Тихие слезы текли по Катиному лицу, мешая видеть новый мир. Она отодвигала их руками, и лицо ее делалось красным от потеков кирпичной пыли.
Некоторые из людей замечали ее, удивлялись, что такая маленькая девочка едет одна, порывались заговорить с ней, расспросить или даже помочь. Но, подойдя и заглянув в ее глаза, поспешно уходили прочь.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Для начала определим главное понятие этой работы. Фэнфик есть продолжение известного произведения, дописывание понравившегося сюжета, причем это может быть и собственно продолжение (“сиквел”, от английского “sequel”), и предыстория (“приквел”, т.е. “prequel”), и развитие боковой сюжетной линии (иногда для этого типа произведений используется слово “сайдквел”). Фэнфик — это вариация произведения, созданная именно его поклонником, а не автором.
Для того чтобы проиллюстрировать разницу между понятиями “сиквел” и “фэнфик”, поясним, что “Золотой теленок” И. Ильфа и Е. Петрова — сиквел романа “Двенадцать стульев”, но никак не фэнфик: он написан теми же авторами, что и “Двенадцать стульев”. То же самое можно сказать и о лавинообразном производстве книг Дюма, эксплуатирующих тему, начатую в “Трех мушкетерах”, хотя сиквелы — явление именно массовой культуры.
Фэнфик — особый род продолжения: фэнфики подхватывают темы произведений, которые стали знаками эпохи, кодом какой-нибудь субкультуры или паролем поколения — своего рода литературными брендами.
Это — использование бренда-имени (Конан-Дойл в массовом сознании является автором только историй про Шерлока Холмса, и их имена соединены намертво) и отчасти бренда-сюжета (канон рассказа холмсовского цикла прост: неизвестный посетитель, размышления с трубкой, путешествие, драматическая развязка и, наконец, вечер у камина) вместе с брендом-стилем (для этого служат статусные описания никому не известных раскрытых дел, известные речевые обороты [фраза “Это элементарно, Ватсон!
Это использование не собственно стиля или сюжета, а того образа, который оставляет в массовом сознании тот или иной популярный текст. Такой фэнфик отправляется не от одного или двух свойств текста, а от общего впечатления, оставленного им у массы читателей.
И любительское, и профессиональное дописывание детективов несравнимо с массовым появлением фэнфиков в жанре фантастики — и особенно фэнтези. “Научная” фантастика тоже прошла через это — группа писателей выпустила несколько сборников “Миры братьев Стругацких”, где дальнейшее развитие получили сюжеты двух знаменитых соавторов. Тут брендом стал мир Стругацких в целом — вернее, совокупность созданных ими миров.
Чаще всех переписывают и дописывают произведения Д.Р.Р. Толкиена. Мир его Средиземья подошел фэнфику как руке — перчатка. Вариации на темы Толкиена публиковали и в России: их писали известные писатели-фантасты Ник Перумов и Алексей Свиридов и сотни безвестных любителей-фэнов, что навечно скрыты в Сети под своими прозвищами-никнеймами.
Толкинисты, по сути, — масштабное общественное движение со всеми социологическими особенностями, присущими, скажем, религиозному сообществу. Только несведущий человек может думать, что ему понятны стиль и идеология толкинистов. Келейные споры о текстах пророков Профессора, собственные Реформации и Контрреформации просто не видны со стороны, но от этого не становятся менее горячими.
Сиквелист вредит автору только в одном случае: если автор собирался сам писать продолжение на ту же тему, да отложил или вовсе обломался, или написал, но слабее...

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Soft wave. — М.: НЛО. — Денис Осокин. барышни тополя; Маргарита Меклина. Сражение при Петербурге; Станислав Львовский. Слово о цветах и собаках; Ольга Зондберг. Очень спокойный рассказ. — 2003.
В 2003 году издательство “НЛО” запустило новую книжную серию — “Soft Wave”. Стоит, пожалуй, полностью воспроизвести краткую аннотацию, печатаемую на четвертой странице обложки каждой из книг серии: ““Soft Wave” — серия книг новейшей русской прозы. Ее авторы могут радикально отличаться по стилю, эстетике и мировоззрению. Главное, что их объединяет, — отказ от провокативных стратегий и упрощения языка, от стилистических и сюжетных шаблонов так называемого интеллектуального мейнстрима.
Маргарита Меклина демонстрирует совсем иное отношение к языку и миру. Для нее основной темой стало взаимное сопряжение реального и виртуального (воображаемого). Меклина исследует тонкие связи между искусством и жизнью, памятью о прошлом и настоящим, между реальностью и воображением. Она вводит в литературный текст невыдуманных персонажей и констатирует: “Текст жив, пока дышат герои”.
Вышеназванные авторы — люди одного поколения и, в общем-то, одного круга (хотя Зондберг и Львовский — москвичи, а Меклина — петербурженка, ныне живущая в США). Денис Осокин и моложе остальных, и живет в провинции, и пишет иначе — у него другая поступь, другое дыхание, другой почерк. На всероссийской литературной сцене Осокин появился в 2001 году, и появился как триумфатор: получил премию “Дебют” за цикл рассказов “Ангелы и революция.
Книга Дениса Осокина состоит из двадцати самостоятельных книг, каждая из которых — это цикл коротких рассказов или стихотворений, написанных неким, чаще всего безымянным, автором, и каждая книга как будто бы издана в одном из городов России в разные года, от 1918-го до 2002-го. Что общего у этих книг, помимо осокинского письма, пластичного и одновременно “наивного”, передающего своеобразный взгляд в упор, пристальный и сосредоточенный на деталях?
Тотальный эротизм текстов Осокина также в значительной степени связан с низовой мифологией, с представлениями о неиссякаемых производительных силах природы, и одновременно постоянная спутница эроса — смерть. Соседство вполне классическое, но у Осокина смерть домашняя, прирученная, обитающая на границе двух миров, мира номер один и мира номер два, антимира, что опять же есть интерпретация воззрений традиционных, укорененных в фольклоре и мифологии.
Некоторые циклы (“фигуры народа коми”, “цдя”, “огородные пугала”) полностью основаны на фольклорном материале, в других случаях Осокин населяет свои миры странными фантастическими существами, порожденными авторской фантазией, — таковы циклы “балконы”, “библиотекари”, частично “ребенок и зеркало”, хотя зеркало, конечно, предмет мистический и с ним связан длинный ряд мифов и литературных текстов, начиная с рассказов о тех отражающих поверхностях, смотрелись в которые Нарцисс и Медуза Горгона.
Хочется думать, что провал “библиотекарей” — провал случайный, тем более что у Дениса Осокина даже сухие перечни, списки имен или названий трав звучат как музыка. Он знает какой-то секрет превращения текста в музыку. Осокин каждый раз загадывает читателю загадку, предлагая услышать льющуюся мелодию и найти ее место в общей звуковой картине. И отдельного разговора требует визуальное решение книги. Во-первых, Осокин отказался от использования прописных букв, что усилило впечатление текучести, плавности, “мягкости” текста.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

От залива к дому нужно было идти вверх по крутой осыпающейся дороге, которая у местной детворы так и называлась - Горка. И Коленька, бывало, зимой, едва приехав на дачу, тут же вытаскивал из сарая высокие финские сани с длинными трепыхающимися полозьями и кричал: "Я на Горку!" Трудно осилить теперь Горку Елизавете Павловне, страшно спускаться неуверенными ногами, даже летом. А подниматься совсем невозможно - толчками бьется сердце, не давая вздохнуть, железный спазм охватывает голову. Давно уже не ходит она к заливу, а раньше часто ходила. Уходила от них.
"Лизочка, - говорит Коленька, - как ты тут будешь одна? Ты скучать будешь. Поехали с нами". - "Садись в машину, - велит ему Лариса, - бери свой рюкзак и садись в машину".
Конечно, будет скучать. Тоска и скука - привычное дело. Будет скучать, вспоминать, перебирать его слова, жалеть, что не поцеловала на прощанье, не вышла даже на крыльцо, не махнула вслед рукой уносящемуся от нее бледному личику в заднем стекле машины. Вспоминать будет разговоры с ним с теплой печалью, с тайным торжеством. Над кем? Над Ларисой, над кем же еще. Поминутно вытирая слезу, бесцельно будет шаркать негнущимися ногами по опустевшему дому.
"Ты, Лиза, маме не говори. Мама думает, что это глупости. Но теперь папа ко мне часто приходит, то есть снится, конечно, я понимаю, что это сон, но такой ясный, там все как в жизни, как здесь. И я так не хочу просыпаться, и, даже проснувшись, снова стараюсь заснуть, закрываю глаза и начинаю с ним разговаривать, и он иногда возвращается, мы гуляем, катаемся на лодке, я держу его за руку и думаю: вот проснусь. Ты, правда, веришь, что он где-то есть? Как бы мне хотелось..."
Почему-то Елизавете Павловне кажется, если бы Лариса подслушала эти слова, то перестала бы привозить Коленьку на дачу, расстроила бы эти вечерние разговоры за долгим ужином, за круглым столом, под старым низким абажуром. Шелестит по жести мелкий дождик, ветер царапает голой веткой окно, догорают последние угольки в горячей печи, бьет по ним черной кочергой Елизавета Павловна. Так хорошо им сидеть вместе.
"Конечно, есть, - говорит она твердо. - Как он мог исчезнуть?.." И действительно, как мог исчезнуть Кирилл Иванович, куда подевались его добрые глаза и все его таланты, знание языков, смешные словечки, его тихое сосредоточенное лицо, и голос, его единственный голос? Елизавета Павловна отворачивается от Коленьки, крепкой рукой разбивает в печке синие огоньки.
Незадолго до смерти постучался он к ней, вошел как-то боком - бледный, худой, тяжело уперся двумя кулаками в стол, шумно и длинно вздохнул, повесил голову на грудь, посмотрел исподлобья несчастными глазами и сразу же отвел взгляд.
Сразу же после похорон Лариса удалила Коленьку к тетке, вызвала бригаду морить тараканов, устроила вместе с Елизаветой Павловной основательное перетряхивание всего дома и выбрасывание на помойку вполне еще хороших, добротных вещей, и мимоходом, пристально разглядывая какие-то листочки, объяснила, что никакого завещания, вообще говоря, не существует, то, что Кирилл Иванович называл завещанием, - бумажка, негодная ни на что.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

«Работа у меня нервная, волнующая, требующая напряжения… Она публична и ответственна, что делает ее вдвое тяжкой…» — признавался Чехов своему дядюшке М. Е. Чехову. А в письмах, которые он писал почти ежедневно в течение 29 лет, он отдыхал, чувствовал себя «в расстегнутой жилетке и без галстуха». Есть мнение (например, А. Синявского в «Голосе из хора»), что письма Чехова скучны. Ничего подобного! Письма Чехова — это свидетельства какого-то абсолютного ума, достоинства и чувства меры, которое греки ставили выше всего в искусстве.
«Нужно стараться, чтобы жизнь была интересна. Не правда ли?» (т. 6, с. 93). Курсив мой. Здесь фразовое ударение падает на слово «стараться». Иначе зачем был бы вопрос. «…для ленивого мозга легче отрицать, чем утверждать…» (т. 3, с. 309). «В маленьких же рассказах лучше недосказать, чем пересказать, потому что… потому что… не знаю почему…» (т. 2, с. 181). «Талант у него большой, но знания жизни ни на грош, а где нет знания, там нет и смелости» (т. 3, с. 191). Смелость, он считал, необходима художнику.
Эти и подобные им искры его опыта и ума освещают всё собрание писем. Хочется выписывать и выписывать. Ну, вот еще: «Пороть Герасима Иваныча можно, потому что он говорил мне: „Я до бесконечности люблю сильные ощущения“» (т. 4, с. 193). «Почему Вы назвали меня „гордым“ мастером? Горды только индюки» (т. 6, с. 117). «Субъективность ужасная вещь. Она нехороша уже тем, что выдает бедного автора с руками и ногами» (т. 1, с. 54—55). «Карамзин и Жуковский ноют на каждом слове, а между тем менее всего пишут о себе» (т. 1, с. 69).
Эта способность менее всего говорить о себе — кажется, более всего говорила о нем, о его таланте и характере. Не учить, не поучать, не навязывать своих вкусов и мнений. Не выдавать собственных чувств. Не судить, не осуждать, видеть предмет со всех сторон. Привычка объемного, беспристрастного ви`дения была в нем развита до крайности. Вот, например, портрет Айвазовского: «Сам Айвазовский представляет собой помесь добродушного армяшки с заевшимся архиереем . Недалек, но натура сложная и достойная внимания.
Суворину Чехов охотно писал обо всем — о чем думал, что видел, чему сочувствовал. Вот известное высказывание, разобранное чеховедами на цитаты: «Художник должен быть не судьею своих персонажей и того, о чем говорят они, а только беспристрастным свидетелем. Мое дело только в том, чтобы быть талантливым, то есть уметь отличать важные показания от не важных, уметь освещать фигуры и говорить их языком. Щеглов-Леонтьев ставит мне в вину, что я кончил рассказ фразой: „Ничего не разберешь на этом свете!
Суворин утверждал в своих воспоминаниях, что Чехов хотел написать роман и что роман ему не давался. Осмелюсь предположить, что не столько форма романа его привлекала, сколько удивляла и просилась наружу избыточность материала. Но когда он брался за перо, отсекалось то, что было бы перегрузкой, и сама собой возникала его излюбленная форма большого рассказа, повести.
Первые признаки болезни появились в 1884 году, когда ему было 24 года. И есть такое предположение, что чеховские «сумерки» — отражение болезни, с которой он боролся всю свою писательскую жизнь. Это тоже мне представляется мифом.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

“Беречь” Зощенко призывал из далекого эмигрантского далека А. М. Ремизов, добавив при этом: “Это наш, современный Гоголь”. Но в слове “беречь” таился и второй смысл, который уловлен был властями как призыв тоже оберегать Зощенко, но по-своему — от читающей публики. На первых порах — в годы “относительно вегетарианского”, как говаривала Анна Ахматова, нэпа, когда слава Зощенко была поистине всенародной, такое “обережение” имело еще скромный характер. Впрочем, писатель был взят на заметку буквально с первых же его шагов в литературе, уже в 1923 г.
О страшном августе 1946-го, окончательно задавившем литературу и писателей, воспрянувших было духом в годы войны (как оказалось, несколько преждевременно и необдуманно), написано уже немало. Много внимания в публикациях уделяется, естественно, последним двенадцати годам жизни Зощенко.4 Тем не менее время от времени из прежде засекреченных архивных недр “выплывают” документы, которые позволяют глубже и полнее представить последовавшую трагедию, случившуюся прежде всего с двумя главными, назначенными сверху жертвами ждановского погрома — Ахматовой и Зощенко.
Чиновники различных идеологических и охранительных ведомств наперегонки норовили заявить о своей преданности, добивая писателей. Через две недели после выхода постановления ЦК “О журналах └Звезда” и └Ленинград”” Главлит принял меры по своей линии, приказав изъять все три книги Зощенко, вышедшие в 1946 г. Заодно велено было “приостановить производство и распространение двух книг Ахматовой”, готовившихся к изданию в этом же году. Приказ Главлита №42/1629с от 27 августа 1946 г.
Свою лепту в травлю Зощенко внесла, разумеется, и ленинградская партийная организация. 16 августа состоялось общегородское собрание писателей и работников издательств в Актовом зале Смольного, на котором выступил Жданов. Стенограмма этого заседания производит удручающее впечатление: от Зощенко поспешили “отмежеваться” почти все писатели, даже (увы!) бывший друг по “Серапионову братству” Н. Н. Никитин6 . Еще через три дня (19 августа) на имя секретаря обкома В. С. Попкова (арестованного, как известно, по “Ленинградскому делу” в 1949 г.
“Круги по воде” расходятся все шире и шире, захватывая книги Зощенко, не вызывавшие прежде претензий. Цензоры и иные “ответственные товарищи” начинают запрещать их задним числом, спеша проявить бдительность и тем самым обезопасить себя от возможных неприятностей. Так, 13 ноября 1946 г. запрещено переиздание диафильма “Галоши и мороженое”. Смешной и вполне невинный рассказ Зощенко, по которому он снят, был напечатан впервые в 5-м номере журнала “Крокодил” за 1939 г.
В “потере бдительности” обвинены были цензоры Леноблгорлита. Его начальник А. Г. Чахирев вызван в сентябре в Главлит “для объяснений”, затем в Ленинград нагрянула особая комиссия Главлита, выявившая множество недостатков.
В течение года, с августа 1946-го до середины 1947-го, имя Зощенко вообще было запрещено упоминать, даже в отрицательном контексте. Лишь в сентябре 1947 г., благодаря особому ходатайству в ЦК только что назначенного на пост главного редактора К. М. Симонова, “Новому миру” позволили опубликовать 10 коротеньких рассказов (примерно треть от присланных), собранных писателем во время встреч с вышедшими из лесов Ленинградской области партизанами. Кое-что на рубеже 40—50-х гг.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Осенью этого года исполняется семьдесят лет с момента публикации в журнале «Знамя» (1946, №№ 8-10) повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», с которой ведет отсчет вся российская проза о Великой Отечественной войне.
«В окопах Сталинграда» — довольно странная книга. История ее общеизвестна: и счастливая судьба первопубликации, и Сталинская премия, хоть и с прибавлением слов «второй степени», и слух о том, что автора в список лауреатов добавил сам Сталин.
Поэтому имеет смысл разделить реакцию потомков на несколько составляющих. Во-первых, это классическое юбилейное восклицание: «Написанная тогда, не потерявшая своей свежести, удивительно, что в то время…» Действительно, «В окопах Сталинграда» напечатали тогда, когда уже зазвучало колокольным звоном знаменитое «Постановление о журналах “Звезда” и “Ленинград”».
Между тем ничего удивительного тут нет. Сталинская виза (метафора) на судьбе романа о войне была не случайностью, а как раз совершенно естественным актом. В рамках идеологического руководства литературой нужна была такая книга, книга не картонная, не текст с медным звоном литавр (их было изготовлено уже достаточно), а книга о войне, которая говорила бы с читателями по-армейски и по-арамейски.
Есть старая метафора: довольно давно, в одной из публикаций своего «Zoo, или Письма не о любви», Шкловский писал о власти, которая не говорит с народом по-арамейски. Арамейский был разговорным языком библейской земли при римлянах. А власть говорит только на языке империи, человеческого языка не знает. Вот что имел в виду Шкловский.
Виктор Некрасов говорил с читателем на человеческом языке, и при этом он был солдатом империи, и естественным образом империя ценила тех, кто умел говорить на разных языках.
Второе обстоятельство, которое примечательно в этой книге, — это ее стиль. Бывший сапер Некрасов, еще не ставший писателем Некрасовым, делает совершенно естественный ход. Это ход естественный для искусства, и неестественный для начинающего писателя сороковых годов: Некрасов упрощает стиль, изгоняя пафос. Он пишет историю от первого лица, фактически свидетельство о войне.
За Виктором Некрасовым пришла целая череда фронтовиков, писавших о войне, — бывших лейтенантов и людей разных званий. Они могли позволить себе написать экзистенциальный текст, претерпеть от цензуры и начальства, но в итоге остаться в истории литературы.
Но простое личное повествование содержит в себе зародыши всей литературы конфликта, что придет за ним. Это происходит не оттого, что бывший саперный офицер был теоретиком литературы на манер Шкловского, а оттого, что к этому приводит сам метод рассказа.
Надо вернуться к методу — в нем есть важная особенность. Дневник, личное переживание, позволяет выложить на письменный стол детали — дымящийся окурок, прилипший к губе убитого, случайную смерть, споротые петлицы. Эти детали — пресловутая вершина айсберга.
Один из французских историков говорил, что отдал бы все декреты Конвента за одну приходно-расходную книгу парижской домохозяйки. Смысл этого высказывания в том, что есть публичная история и история частная, куда менее известная, но куда более важная, потому что объясняет причины поступков и мотивы действий.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Борис Александрович Василевский — прозаик, публицист, постоянный автор “Дружбы народов”. Публикации в “ДН”: “Ностальгия по ностальгии” (№ 11, 1997), “Коктейль у президента” (№ 12, 1998), “Русский Робинзон, или "Шло бы оно все..."” (№ 5, 2000), “Новый Цинциннат, или Много ли слону яблок надо” (№ 5, 2002), “Заря космической эры, или Русская Атлантида” (№ 8, 2003), “Последняя охота. (Кое-что из жизни грибов, а заодно и людей)” (№ 7, 2004), “Заря космической эры, или Русская Атлантида” (№ 8, 2005), “Другая жизнь и город дальний” (№ 4, 2006).
Писать надо стоя, а вычеркивать лежа, — как говорил Хемингуэй. “Как говаривал старина Хем”, — обязательно сказали бы мы прежде. И среди его поздних фотографий есть, кажется, и такая, где он запечатлен работающим именно стоя за конторкой. Правда, фотографии, как он лежа вычеркивает, я не видел. А в молодости, когда он только начинал, ему, по собственному его признанию, лучше всего работалось за столиком какого-нибудь парижского кафе.
Хемингуэй много и охотно рассказывал о том, как он работает, хотя, когда вещь уже сделана и удалась, все эти подробности, как, где и при каких обстоятельствах она писалась, для самой вещи уже не имеют никакого значения. Как, впрочем, и в противном случае, в случае неудачи. Но дело тут, я думаю, в том, что “старине Хему” не хотелось так просто и сразу расставаться со своим, ему самому понравившимся произведением.
Немало значили и всякие сопутствующие мелочи. Давно подмечено, что всякий писатель и особенно в том, что касается процесса его собственной работы — ритуалист и фетишист. Вот и сейчас, хотя я начал уже постепенно приспосабливаться к компьютеру, но, чтобы писать о Хемингуэе, специально снова извлек свою старую пишущую машинку. Я подумал, что Хемингуэй с его карандашом и блокнотом уж точно не одобрил бы компьютер. Не в восторге от него и я, но в тех же редакциях и те же самые редактора, которые недавно спрашивали: “Принес рукопись?
Однако все-таки еще хоть немного о том, почему именно машинка, а не, допустим, авторучка или тот же карандаш. Ибо я тоже начинал, конечно, с них, и с удовольствием писал бы сейчас какой-нибудь старой ученической ручкой с перышком №11 ( и такая ручка у меня сохранилась ), а с еще большим наслаждением — гусиным пером, обмакивая его в старинную бронзовую чернильницу, но причина того, почему лишен я такого наслаждения — в моем безобразном, навсегда испорченном почерке.
Фраза та уцелела, как и весь рассказ — через каких-то лет двадцать я его даже опубликовал. “В 57-м году, когда я уезжал с Устья… и т.д.”. Но дело было вовсе не в ее “верности” и “единственности”, о которых в свое время говорил, кажется, и Хемингуэй, да и многие другие писатели — мол, когда начинаешь вещь, главное, найти первую, единственно верную фразу, — для меня главное заключалось в ее завершенности и окончательности.
Главным же для меня, повторяю, было то, что я смог наконец увидеть написанное. Я мог заполнить текстом целую страницу, и этот текст продолжал стоять у меня перед глазами. Стоять и в буквальном смысле: там у машинки, позади вставленного в нее листа бумаги имеется такая выдвижная планка, подпирающая этот лист. На компьютерном экране тоже можно видеть текст, но там его гораздо меньше. А если хочешь просмотреть предыдущий абзац, с экрана исчезает только что написанный.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Открываю глаза (кажется, стучат). Вижу на столе початую бутылку лимонного ликера, немытые кофейные чашки, волнообразные размоченные вафли, набитую окурками пепельницу и снимаю первые три вопроса: Где я? Кто я? Что это за штабель стоит с коробочками у меня в комнате?
Людмила улыбается; она любуется своими фонариками в коробочках, изрисованных метрошно-туалетной «М», и говорит, что мне звонит мама. Наконец до моей соседки доходит, что, пока она стоит в дверях, я не могу встать и одеться.
И в трубке слышен город — сигналы автомашин, голоса людей со знакомым волчьим подвывом. (Раз открывают окна, значит, там во всю бушует бакинская весна, а потолки у нас дома пятиметровые — акустика, как в филармонии…)
Не успел согласиться взять документы, как тут же посыпались вопросы: «Тебе на работе справку дали, что ты в отпуск едешь? Ну, что ты молчишь? Хочешь в Карабах загреметь?! А копию, копию дали? Курицу купи в дорогу. Купил? Не ври. Я же знаю, что ты врешь. Трусы не забудь запасные…»
Еще можно было налить себе лимонного ликера, после вчерашней попойки — моих проводов в отпуск — как раз оставалось на две-три рюмки, но было лень вставать, почему-то казалось, одной сигаретой обойдусь. Казалось…
Два с половиной года назад эта самая Ирана приезжала в Москву оформлять визу. Как раз после январских событий в Баку. Остановилась она у каких-то своих знакомых в высотке на Баррикадной.
Было видно, что уходить сразу ей вроде как неудобно, хотя по наброшенной на плечи легкой курточке «поло» и голым ногам не стоило труда догадаться, что моя бакинская соседка, выходя на мороз, рассчитывала как можно скорее вернуться домой. Именно эта ее дальновидность меня и задела, и тут же почему-то проснулось давнее дворовое чувство ущемленности перед нашими богатыми соседями с четвертого этажа — надстройки советских времен.
Ну, конечно, подумал я, она ведь не просто там какая-то соседка, она дочь бывшего замминистра торговли, она с четвертого этажа, то есть для всего нашего двора — «барышня СВЕРХУ». У меня появилось желание показать этой ладной брюнеточке СВЕРХУ, что теперь мы на равных: столицу мало интересует, на каком таком этаже в Баку проживает дочь старорежимного министра.
Для начала я поинтересовался (это было бы совершенно невозможно в Баку, где люди СНИЗУ хорошо знают свое место), в какую именно из Швейцарий собирается моя соседка — Французскую, Итальянскую или же все-таки Немецкую, затем развил тему аж до первого Гетеанума1, после чего уже, как человек не один год разлученный с малой родиной, стал давать Иране дельные советы, в основном сугубо психологического плана.
Вздыбленные черные волоски бегут от худеньких коленок, сгущаясь к подъему стопы. А сама она маленькая, темнокожая уже даже не по-кавказски; под глазами порохового цвета круги, как у актрис немого кино, только там, видно, пленка виновата, мода, а тут, скорее всего, слабое сердце, развод с Хашимом…
Пожалуй, я слишком задержал свой взгляд на ее ногах, но ведь так соскучился здесь, в Москве, по таким вот ногам, неделю не бритым, с непременным шрамом

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

С неким молодым человеком случилась беда. Не то чтобы совсем непоправимая, но способная-таки изрядно испортить ему жизнь. Происшедшее мучает его невыносимо, настолько, что он не может не то что спокойно работать, но даже честно смотреть людям в глаза. Он буквально съел себя, измучился, исхудал, все, что он делает дальше, еще глубже повергает его в трясину нравственных мук...
Время от времени литераторы, правда, как бы спохватываются и говорят в целом ужасно правильные вещи: например, что “нынешняя литература, пожалуй, гораздо снисходительней, во всяком случае, внимательней, небрезгливей к тоске, нищете и одиночеству...”. М. Галина производит операцию несложную — сопоставляет “Зависть” Ю. Олеши, точнее, его крайне неприязненное отношение к Анечке Прокопович, 45-летней вдове, с рассказами Л. Петрушевской и Т. Толстой — писательниц, способных, по ее мнению, “рассказать именно об Анечке Прокопович с точки зрения самой Анечки.
Оно, пожалуй, верно — в самом обобщенном смысле, то есть что и Л. Петрушевская, и Т. Толстая особо пристрастны именно к изображению тоски, одиночества и старости, а Ю. Олеша попытался воспеть некоего удачника индустриальной эры, правда наступив при этом на горло собственной песне. Не стыкуются, по-моему, разве что частности, но они-то и сводят на нет эти рассуждения. Во-первых, литература началась не вчера, а во-вторых, каждый из упомянутых М.
Интересно, почему относительно молодое поколение критиков (и не только их) умудрилось — за очень короткое время — забыть, какая эпоха стоит у нас за спиной? Будто тогда не то что цензуры — и советской власти не было, и писать каждый мог, что хотел. Да что это такое в умах пишущей братии за какой-то десяток лет произошло? Ведь и в школе вроде бы все учились, и книжки разные читали...
Но проблематика во всей этой связи вырисовывается, пожалуй, даже более серьезная. О ней стоит поговорить особо, поскольку она, с одной стороны, выходит за рамки конкретных имен, а с другой — завязана на этих самых именах.
Меня, признаться, не то что удивил, а неприятно царапнул тот восторженный гул, который сопровождал еще только обещанное появление романа Т. Толстой “Кысь”. Честное слово, читалось во всем этом что-то провинциальное. Словно недоучившийся студент периферийного вуза попал на лекцию столичной знаменитости: и вот сидит, восторженно приоткрыв рот, внимая всему, что бы тот ни изрек. В воспевании романа безусловное лидерство принадлежит Б. Парамонову, чей отклик скорее напоминал не то оду, не то мадригал.
Оно бы и ладно: как говорится, мою любовь, широкую, как море, вместить не могут жизни берега. Смущает разве что пассаж относительно того, что “стоило прожить такую историю, чтобы породить такой текст”2. С ослепленного любовью Б. Парамонова, ясное дело, много не спросишь, но почему в редакции-то никто, эдакое прочитав, не схватился за голову? Или парамоновская страсть оказалась настолько заразительной, что насмерть усыпила редакцию?
Но дело тут, однако, даже не в конкретных словах умиленных почитателей, которые у знаменитости всегда найдутся, а в самом отношении к Т. Толстой, которое мы наблюдаем в течение последних полутора десятилетий. Очень уж, видно, российскому литератору надобен кумир, и никуда от поисков его не деться.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Среди последних рассказов Бунина, опубликованных уже посмертно (1962), есть короткая зарисовка под названием «Ахмат», помеченная: 1944--18.IV.1946.
В ней ничего не происходит, просто произносится пара реплик, зато время («жаркий, пыльный день»), место («праздничный и торговый кавардак» уездной ярмарки) и действующие лица («молодая баба на сносях», «огромный, крепкий купец лет за семьдесят, с черными бровями и глазами, с белоснежной бородой» и его подобострастный «молодец»-приказчик) выписаны с фирменной бунинской тщательностью.   
Тема тоже его излюбленная - секс, на этот раз в более пряном, чем обычно, ключе: «страсть к беременным». Круги от нее на пространстве менее страницы расходятся так далеко, что заставляют задуматься, сколько там правды, а сколько литературы. Так сказать, что же было на самом деле?
Вопросы эти оправданы, с одной стороны, нарочитой документальностью очерка, с другой, -- признаниями Бунина, что «Темные аллеи» и другие поздние вещи были плодом не слюнявых старческих воспоминаний, а здорового писательского вымысла и тщательной художественной обработки. Какая-то деталь всплывала в памяти, но дальше все сочинялось.[1]
«На лице та особенная, нежная, непорочная миловидность, что бывает у беременных, -- лицо как в жару, глаза светят тихим, святым блеском».
Дана она пока что глазами безличного рассказчика, но вскоре его сменит моложавый (черные брови при седой бороде) купец - как раз в возрасте пишущего это Бунина (1870--1953). Купец сообщает приказчику, что в
«зрелые года был я великий злодей в сих случаях:[2] самая моя лютая страсть была к беременным. Никаких денег не жалел на них. Грех и вспоминать!».
Грех - потому, что многократное совращение за деньги чужих жен и будущих матерей,  злодейство - потому, что эти беременные женщины, а тем более дети в их чреве, особенно невинны и беззащитны. Нарушение всевозможных табу быстро набирает обороты, но самые мощные эффекты впереди.
«А вот опять вспомнил, заметя эту бабу, да еще в какой день! Ведь нынче Сретение Пресвятыя Богородицы Владимирской ради избавления Москвы от Ахмата, царя Ордынского, и как раз день моего Ангела, великомученика Артемия. Вот, верно, и я вроде этого Ахмата окаянного».
Святость беременной бабы разрастается до уровня Богородицы и ее главной российской иконы, да чего там, исторического спасения земли русской,[3] а греховность покушений на нее (помышлением[4]) и на ей подобных (прошлыми деяниями) - до уровня бесчинств окаянных нехристей.
На этой ноте Бунин мог бы кончить, но он делает отказный шаг назад, давая «молодцу» вступиться за купца, и одновременно повышает сакральную ставку, заставляя его помянуть уже не Богородицу, а самого Господа.
«-- Господи, Боже мой, что вы на себя накликаете! - восклицает молодец подобострастно. - Даже слушать страшно. Нашли с кем себя сравнивать!»
совмещающей и вожделение, и сознание его греховности, и исторический и религиозный размах, и реалистическую привязку к заданному в начале месту действия  - ярмарке, с одной стороны, «праздничной», а с другой,  «торговой».

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

В истории русского писателя Борисa Пильнякa "Рассказ о том, как создаются рассказы" есть любовь и смерть. Любовь молодой русской женщины и японского писателя. Рождение любви и смерть любви.
Я наблюдал любовь молодого японца к американке. И смерть этой любви. Моя история про любовь, которую не смог пережить герой рассказа.
Я оказался в одном из старейших университетов Новой Англии. Работал в лаборатории. Надо было разговаривать с лаборантами и научными сотрудниками Ракового Центра, читать множество статей из журналов по иммунологии и молекулярной биологии злокачественных опухолей и два-три раза в год сочинять отчеты о результатах моих исследований. Сочинять по-английски. И разговаривать, разговаривать, разговаривать. Русского никто не понимал. Даже подопытные животные.
Я прошел собеседование и оказался в классе весьма пестрого состава. Как в Ноевом ковчеге, здесь было всякой твари по паре. Должен оговориться, что и в этом университет оказался на высоте. Пары подбирались не по библейскому принципу одновидовости и разнополости, а по либеральному правилу поощрения всяческих контактов: межрасовых, межнациональных, гетеросексуальных и гомосексуальных. Серб, тренер по баскетболу, оказался в паре с хорваткой, служившей в канцелярии вице-президента университета.
Акира Ватанабе оказался без пары. Такова была несчастная звезда его жизни. Акира приехал из Японии, где в университете Киото защитил докторскую диссертацию по приложению теории вероятности к процессам обмена генетической информацией между вирусами и клетками животных. Он рассказал об этом (каждый должен был представиться классу), устремив взгляд в желтую пустынную поверхность длинного стола, вокруг которого мы сидели.
Нашу учительницу звали Маргарет Браун. Я думаю, что Маргарет было лет тридцать пять-тридцать шесть. То есть она пребывала в том счастливом возрасте, когда женская привлекательность разворачивается полностью, не начиная еще удаляться в туманные аллеи осеннего парка. Там тоже своя красота, но это - красота прощания. Маргарет заканчивала магистерскую диссертацию по истории художественного стекла. Она и сама постоянно выставляла свои композиции из цветного стекла в художественных салонах нашего города. Что еще?
Программа обучения была вольной. Маргарет решила, что нас надо научить конструировать рассказы. Ну, может быть, не в том смысле рассказы, как это принято понимать у нас в России: с завязкой драматической истории, кульминацией отношений и бурным финалом, когда обессиленный от сюжетного марафона герой падает замертво к ногам возлюбленной (или падает от пули чеченца, от удара предательского камня, от рук ревнивого мужа и т.д.).
На уроках мы читали вслух тексты, принесенные Маргарет. Пели песни. Смотрели отрывки из фильмов. И вспоминали, пересказывали друг другу (своей паре), обсуждали прочитанное, услышанное, спетое. А потом - во второй половине урока - устно воссоздавали тексты всем классом. Самое же главное в системе Маргарет были домашние задания. Мы сочиняли дома рассказы по-английски, перепечатывали на компьютере, начитывали их на магнитофон и приносили учительнице тексты и кассеты.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Кто такой Чехов? Это снайпер из 138-й стрелковой дивизии 62-й армии. А Достоевский? Странные вопросы. Кто не знает Достоевского? Николай Герасимович Достоевский - генерал-майор, начальник штаба 3-й ударной армии.
О политических воззрениях Достоевского написано очень много. О политических воззрениях Чехова - почти ничего. Кроме, пожалуй, письма самого Чехова, где он возмущается, что его назвали “беспринципным писателем”.
Помню, как давным-давно (в самом начале шестидесятых годов) я был свидетелем странного спора: если бы Чехов дожил до октября 1917 года, эмигрировал бы он или, наоборот, принял бы революцию? Вот какие интересные вопросы волновали, бывало, советскую интеллигенцию.
Наверное, революцию Чехов бы принял. По крайней мере попервоначалу. И не так, как поэты начала ХХ века, с их упоением “музыкой революции”, а совершенно сознательно. Принципиально.
Если говорить коротко, Чехов был левым автором - политически и художественно. Он - простите за штампованные формулы - глубоко сострадал угнетенным массам города и деревни (“…направить ненависть и гнев туда, где стоном гудят целые улицы от грубого невежества, алчности, попреков, нечистоты, ругани, женского визга…” - мысли дьякона из “Дуэли”). Он критиковал моральное бессилие образованного сословия. Насмехался над властями предержащими. Был атеистом.
Идеал Чехова - радикальная левая утопия: “Если бы все мы, городские и деревенские жители, все без исключения, согласились поделить между собою труд, который затрачивается вообще человечеством на удовлетворение физических потребностей, то на каждого из нас, быть может, пришлось бы не более двух-трех часов в день. Представьте, что все мы, богатые и бедные, работаем только три часа в день, а остальное время у нас свободно.
Утопия не только этическая, но эстетическая (эстетизм вообще свойствен левым - а здесь показательно, что это монолог художника). И, разумеется, философская утопия. В “Доме с мезонином” Чехов скрытно цитирует Писарева: “Нужны не школы, а университеты”. Гносеологическая, теоретико-познавательная левая утопия состоит в стремлении решить некий самый главный вопрос. После чего все остальные вопросы решатся сами или будут щелкаться, как орехи.
Но не путаем ли мы автора с его героями или рассказчиками? Это было бы особенно забавно в отношении Чехова, который едва ли не впервые столь демонстративно разделил эти три позиции. (Как начинается “Скрипка Ротшильда”: “Городок был маленький, хуже деревни, и жили в нем почти одни только старики, которые умирали так редко, что даже досадно”. Кому досадно? Гробовщику Якову Бронзе? Но он умер самое маленькое за полгода до того момента, который есть точка повествования. Не Чехову же досадно - хотя именно его как автора упрекали в цинизме этой фразы. Кто здесь повествователь?
Думается, что в данном случае нет, не путаем. Другое дело - нам надо попытаться понять, во что выливаются левые поиски единственного ответа на все вопросы.
Но главный вопрос о Чехове, разумеется, в другом. Главный вопрос - не подробности и динамика отношения Чехова к положению народных масс, к интеллигенции и революции, к правоконсервативной и леворадикальной утопии, к выходу из социального и ментального тупика, к личному выбору в неразрешимой ситуации, и пр., и пр.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Отечественная война 1812 года сыграла судьбоносную роль как в истории России XIX столетия, так и в жизни и творчестве Достоевского. Достаточно вспомнить, что отец писателя М. А. Достоевский в эпоху противостояния русской армии и русского народа с Великой армией Наполеона служил военным врачом, в период Заграничного похода 1813 года он поступил в Бородинский пехотный полк[1]. Мать, Мария Федоровна Нечаева, согласно воспоминаниям А. М.
Сам Ф. Достоевский родился в год смерти Наполеона и свой интерес к его личности и эпохе 1812 года вынес еще из детских впечатлений. “Мир был наполнен этим именем; я, так сказать, с молоком всосал”[4], - говорил один из его героев, генерал Иволгин о французском императоре. Как отмечала Г. Коган, в саду Мариинской больницы для бедных, где служил отец Достоевского, будущий писатель общался и с лекарями, сослуживцами отца, лечившими раненых французских солдат, оставленных при уходе французов из Москвы, и с русскими инвалидами войны 12-го года[5].
Достоевский с юности был очень начитан и, по свидетельству его младшего брата Андрея Михайловича, “более читал сочинения исторические, серьезные...”[6]. Из “Новой истории” И.
Образ Наполеона, могучего неприятеля России, великого гения и всесильного деспота, ставшего кумиром миллионов людей, неизменно притягивал внимание Достоевского на протяжении всего его творчества. Наполеоновская тема в его произведениях неразрывно связана с темой войны 1812 года, которая, в свою очередь, символизировала для писателя поистине народное единство и самопожертвование. Так, в письме к И. С. Тургеневу от 17 июня 1863 года Достоевский вспомнил о 12-м годе, когда, по его словам, “...вся Россия, войска, общество и даже весь народ [были] настроены патриотически...
Практически все исследователи определяли рассказ генерала Иволгина “фантастическим” (9; 455) и интересовались, прежде всего, его жанровым обозначением, а не конкретным историко-литературным содержанием. Д. Соркина отметила черты мемуарного жанра в “воспоминаниях” Иволгина[11]. В. Михнюкевич указал на связь рассказа Иволгина с фольклорной легендой о Наполеоне в повести “Честный вор”[12]. И.
Нам же видится, что этот рассказ представляет собой ярчайший образец наполеоновской легенды в художественном произведении, сочиненной от имени героя-наполеониста. Еще более усложняет дело наличие в этой легенде автобиографических элементов. Так, Коган заметила, что маленький Иволгин в рассказе убегает из родительского дома на Старой Басманной “в дни восшествия Наполеона в Москву”, и именно на этой улице проходило детство матери писателя[16].
Факты, упоминаемые в рассказе Иволгина, имели для самого рассказчика значение исключительной важности, поскольку в них было скрыто многое из его личной жизненной трагедии. Герой даже родился именно в 1812 году[17].
История Иволгина о Наполеоне является самым впечатляющим примером его творчества в романе, оформленным в виде вымышленных “воспоминаний”. Такой художественный рассказ героя о Наполеоне был подготовлен предыдущим литературным опытом писателя.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Мать Гумилева, Анна Ивановна Львова - сестра адмирала Львова. Отец - Степан Яковлевич Гумилев - морской доктор, не раз совершавший кругосветные путешествия.
Коля и его старший брат были очень привязаны к матери. Когда сыновья были маленькими, она им часто читала из священной истории и рассказывала много сказок.
В 1903 году семья переезжает в Царское Село, где братья поступают в классическую гимназию, директором которой был поэт Анненский. Он обратил внимание на способности мальчика и оказал на него большое влияние.
После гимназии Николай уезжает в Париж и поступает в Сорбонну, где слушает лекции по французской литературе, но больше всего занимается своим любимым творчеством. Здесь он издает небольшой журнал, где печатает свои стихи под псевдонимом. В Париже рождаются мечты о путешествиях. Особенно тянуло его в Африку -
Для него словно не существует несбыточное. Ему в принципе была неведома не преступаемая обычно грань между мечтой и ее претворением в жизнь, намереньем и поступком, сладкой романтической грезой и явью.
Конечно, они оба были слишком свободными и индивидуально мыслящими людьми для пары воркующих сизых голубков. Их отношения скорее были единоборством: с ее стороны - самоутверждение, с его стороны - желание не поддаться никаким колдовским чарам и остаться самим собой, независимым и властным... Увы, власть над этой вечно ускользающей от него многообразной и не подчиняющейся никому женщиной была невозможна.
Восхищает любовь русского поэта-путешественника к таинственному континенту, его людям и культуре. Он трижды приходил в Африку как настоящий друг, а не как конкистадор-завоеватель. Сборник "Шатер" - дань его любви к Африке.
Сохранилось много рассказов о его мужестве, доходящем порою до безрассудства, когда однажды он прошел место, где для испытания греховности человека служили два больших камня и нужно было пролезть между ними. Тот кто застревал, умирал в страшных мучениях, и никто не смел протянуть ему руку. В этом месте валялось немало черепов и костей.
Для многих Гумилев - конкистадор, дерзкий завоеватель Божьего мира, певец земной красоты. Этим героическим образом часто заслоняется Гумилев-лирик, мечтатель, по сущности своей романтически-скорбный, принимавший жизнь такой, какая она есть, убегавший от нее в прошлое, в великолепие дальних веков, в пустынную Африку, в волшебство рыцарских времен и в мечты о Востоке "Тысячи и одной ночи".
Гумилева влечет к изображению экзотических стран, где в красочных и пестрых видениях он находит зрительное, объективное воплощение своей грезы. Муза Гумилева - это Муза дальних странствий. В стихотворении "Капитаны" он вырывается на простор истинной, вольной и свободной поэзии.
Революцию он не принял. Придерживался монархических взглядов и никогда этого не скрывал. Но все же "не было человека более далекого от политики, чем этот цельный и сильный выразительный жрец "Искусства для искусства". Он почитал себя поэтом не только по призванию, но и по званию; когда его спрашивали, кто он, он отвечал: "Я - поэт". Да он даже и в списках смертников "Правды" обозначен как "Гумилев, поэт". Николай Гумилев был расстрелян за якобы участие в контрреволюционном заговоре.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Инна Владимировна Мельницкая — поэт, прозаик, переводчик, пишущая на русском и украинском языках. Коренная харьковчанка. В течение многих лет преподавала на факультете иностранных языков ХГУ, руководила литературной студией, воспитавшей целый ряд переводчиков иноязычной прозы и поэзии. Произведения И. Мельницкой переводились на белорусский, мордовский, молдавский и итальянский языки, выходили в русскоязычных изданиях США и Израиля. После выхода в свет книг «Когда не было лета» и «Надпись на парапете» в 1989 году И.
Памяти Владлены Костенко и всем Альпини, уже ушедшим и еще живым, а также Луиджи Марио Вигано, Серджио Галло и Пино Скачча посвящается
С чего это все началось? С Владлены. Вы не знали Владлены? Жаль, ах как жаль! Вот нет ее — и мы все осиротели. А я, наверное, горше всех.
У нее были ясное лицо девочки-подростка, прелестное пионерское лицо, летучие пионерские волосы («Жора сам меня стрижет!»), звонкий, светлый голос, и роста она была пионерского — и вообще вся какая-то первомайская. Мне она напоминала жаворонка: такая же маленькая, такая же трепетная и тоже вся — как подарок тебе!
Вот попробуйте — представьте себе жаворонка, хоть на минутку! Как он журчит в весеннем небе — маленький, отважный, праздничный — и весь струится, трепещет короткими, словно детскими, крылышками. Он может быть голоден, может быть, ему холодно там, в небе; может даже, он вот-вот, окоченев, упадет камушком на землю — мне случалось в дни весенних заморозков подбирать их, замерзших. Одних удавалось отогреть, других доводилось хоронить в саду — но пока жаворонок жив, он дарит тебе радость...
Надо сказать, мы не всегда сходились в оценке. Это естественно: ведь рассказы твои и стихи — это же твои дети, и, как дети, они рождаются разными и — увы! — совсем не обязательно все умники и писаные красавцы. Но и тот, который не очень удался, — он же не виноват, что таким уродился! Бывает, Оно запросилось на выход, написалось — ну, вот такое вышло! Есть такое слово украинское — «недолуге». Очень точное слово, я такого русского не знаю. Ты и раздражаешься порой, и стыдишься его немного — неловко тебе!
Бывало, спрашивают тебя, что ты написала за последнее время — покажи! И ты его украдкой в сторонку — «недолуге» же! А Владлена — цап! «А это что?» Ты мямлишь: да так, мол… «Нет-нет, давайте сюда — оно мне как раз ложится в передачу!»
Ты отдаешь с неохотой и сомнением. Владлена делает передачу — да, я ведь и забыла сказать, что была она главным редактором отдела художественного вещания областного радио. Ну вот, делает она передачу — и так как-то подает твоего бедного детеныша, что тебе буквально обрывают телефон взволнованные слушатели, и ты вдруг понимаешь, что нечаянно сказала в нем что-то драгоценное, чего и сама не заметила, — а она сразу ухватила.
Зато бывало и так: приношу я Владлене очередное детище и с тайным чувством удовлетворения кладу перед ней на стол, как курочка-несушка, только что положившая теплое, смуглое яичко, — а она быстро пробегает текст глазами и со скучным лицом, скучным голосом говорит: «Ну да, ну да, — это как-нибудь в другой раз…» Значит, в бойко написавшемся рассказике чего-то — может быть, одной-единственной нотки, слова одного, мелочи какой-то — не хватает, но без нее он не живет.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Речь шла о поимке «языка». И дивизионная разведка охотилась за «языком», и полковая, и все безрезультатно. Об этом толковали на КП у комбата Рогозина. И тут вдруг младший лейтенант Ипатов произнес тихо, как бы про себя: «Надо попробовать». Комбат решил, что ослышался, переспросил. Ипатов задумчиво посмотрел на него, повторил: «Надо попробовать». Естественно, все засмеялись, потому что Ипатов никакого опыта не имел, не был он ни следопытом, ни сибирским охотником вроде Поленова, а был техником-артиллеристом.
После очередного доклада комбату насчет веретенного масла для противооткатных цилиндров Ипатов попросился пойти в разведку, вернее — в поиск, за «языком». С тем же деловым, даже меланхолическим видом, с каким говорил про веретенное масло. Рогозин вздохнул, сказал, что так это не делается, нужно иметь план, все продумать. В ответ Ипатов вынул карту, где все было нарисовано, вычерчен весь путь до оврага и дальше до немца. Со стрелками, метрами, проставлены часы и минуты.
Рогозин впервые присмотрелся к нему. Это был невысокий, видно, и в мирное время сухонький, не совсем ясного возраста, скорее молодой человек. Лицо невыразительное, но приятное. И чем внимательнее смотришь, тем приятнее, серьезнее, задумчивее оно становилось.
«С кем он дружит? — подумал Рогозин. — С кем он в землянке?» Хотел вспомнить какие-нибудь подробности об этом младшем лейтенанте и не мог. С каждой минутой это казалось все более странным, как мог он, Рогозин, до сих пор совершенно не замечать этого человека.
— Очень просто, — сказал Ипатов и вытащил карту местности с отметками. Из них явствовало, что у насыпи весной скапливаются воды и должен быть какой-то спуск, чтобы полотно не подмыло, и обозначено было направление стока. — Очень просто, — сказал Ипатов, — стоит лишь понять соображения строителей...
Теоретически у него и на самом деле получалось куда как просто. Но труба могла оказаться забитой чем угодно, заминированной, с той стороны что-то к ней могло быть пристроено... Возражений появлялось множество.
— Всего не предусмотришь, — сказал Ипатов. — Все-таки это возможность... Другой-то нет. Шоссе у них пристреляно. Пулеметами.
Знаток! Не за свое дело брался, хорошо, если вернутся, хоть ни с чем, но вернутся, а если постреляют их, если подорвутся, тогда с Рогозина спросят — зачем техника посылал, как разрешил, за орденами погнались?
Ночью разгребали трубу; вьюжило, и к утру все набело застелило, да и днем сыпало, сыпало, еле успевали траншеи расчищать. Ракеты освещали белую пелену, высвечивали вокруг себя голубоватый шар, свет почти не достигал земли. Рогозин не заметил, как заснул. Он сидел за столом в углу, обитом ковровой дорожкой, чтоб не холодило от мерзлой стены. Ждал, когда вернется ипатовская группа, и заснул.
Разбудил его старший лейтенант Осадчий, сообщил, что группа Ипатова вернулась в расположение второй роты, привели «языка». Тяжело ранен Поленов, в спину, задет позвоночник, немец тоже ранен, остальные в порядке, их напоили, накормили, уложили отдыхать. Рогозин повернулся было к связисту, но лейтенант Осадчий перехватил его — командиру полка доложено.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

“Гробовщик” стал первым прозаическим произведением, написанным в Болдине осенью 1830 года. И, как уже неоднократно отмечалось, в Болдинском цикле рассказ встал особняком как по своему настроению, так и по общей идее и структуре. На первый взгляд рассказ этот — не что иное как просто анекдот. Здесь нет ни красавца-героя, ни девушки-невесты, ни любовных настроений и приключений. Сюжет сфокусирован на странном сне, приснившемся ничем не замечательному человеку — гробовых дел мастеру Андрияну Прохорову, персонажу малоинтересному, не заслуживающему ни внимания, ни сочувствия.
Мне кажется, поиск тематического обоснования “Гробовщика” в контексте всего материала “Повестей Белкина” в конце концов позволит нам увидеть единство болдинских историй, на которое, видимо, намекает автор, побуждающий в фонвизинском эпиграфе к “Повестям” рассматривать весь цикл как “историю”, то есть единое художественно-идейное событие, а не “истории”, то есть сказки, побасенки или анекдоты, призванные служить для развлечения Митрофанов.
Как бы ни был на первый взгляд странен и неинтересен этот персонаж, в его истории некоторыми критиками уже были замечены элементы сходства с биографией самого автора. Американские исследователи Дэвид Бетеа и Сергей Давыдов, например, обратили внимание на идентичность инициалов Адрияна Прохорова и Александра Пушкина (в ранних вариантах рассказа даже А.С.П., так как сначала Прохоров был Адрияном Семеновичем).
Рассмотрим же суть занятий гробовых дел мастера Адрияна Прохорова и его создателя, поэта Александра Пушкина; попробуем провести параллели между их, на первый взгляд, такими несходными профессиями. Как ни странно, эти два призвания объединяет некая общая символическая аура, и то и другое ремесло описаны Пушкиным весьма сходными красками. Обе профессии до такой степени необычны, эксцентричны, что отгораживают человека от мира остальных, нормально живущих и работающих, людей; занятия эти вызывают смех и нездоровый интерес окружающих.
Возьмем пример из прозаического (и в основном автобиографического) наброска, обычно называемого “Отрывок”, что был написан в Болдине же, почти одновременно с “Гробовщиком”, и послужил основой для рассказа “Египетские ночи”. Здесь автор описывает самую горькую и унизительную сторону жизни поэта — его положение в обществе: “Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотворца есть его прозвище, коим он заклеймен и которое никогда его не покидает”.
Не только с шутом, но и с палачом сравнивается поэт в другом пушкинском произведении — “Разговор книгопродавца с поэтом” (1824-й год). Здесь книгопродавец с завистью указывает стихотворцу на его якобы привилегированное положение: “И впрямь завиден ваш удел: / Поэт казнит, поэт венчает”. Глубокое недоверие и отторжение отъединяет людей этих двух странных профессий — поэта и могильщика, определяют их во мнении обывателя в одну компанию с мертвецами.
И здесь мы переходим к теме денег. Она затронута в рассказе на самых разных уровнях: помимо диалога о выгодах того или иного ремесла, здесь обсуждается вопрос накоплений, покупки дома, затрат на профессиональные расходы, сбор оплаты с клиентов, тема профессиональной честности и качества товара, а также оценка общего финансового состояния гробовщика Адрияна Прохорова.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Внезапно движение отряда замедлилось, чеканный шаг сотни людей сбился с ритма. Слова и музыка, годные скорее для причитания, словно отнимали у солдат силы. Я крикнул, чтобы они прекратили это пение, уже сильно смахивающее на плач. Но шли-то по оживленной улице, мой голос терялся в грохоте несущегося транспорта, и они продолжали петь. Некоторые новички прямо-таки навзрыд плакали; и даже кое-кто из старых и опытных солдат заливался слезами. Представьте, сотня отлично обученных бойцов безо всякого стыда блеет, как стадо овец!
Я не осуждаю своих людей и не критикую завканцелярией Сю Фана. Они храбрые солдаты, и история нашей роты подтверждает это со всей наглядностью. Глубокоуважаемый комиссар Линь, возможно, я отчасти виновен в случившемся, так как не пресек разучивание этой песни. Ослабил бдительность в классовой борьбе. Думал, не будет ничего дурного, если они споют песню, которую каждый день транслирует Центральная радиостанция. Пожалуйста, поймите меня правильно: мы не давали приказа выучить эту зловредную песню, это их, солдат, самодеятельность.
Вот это песня! Пишу и вспоминаю, как мы маршировали под нее. С огромной верой в то, что земля дрожит от нашего шага, что мы без труда покорим горы и моря, а уж о врагах и говорить нечего. Подробно не останавливаюсь на этом, поскольку Вы, революционер старой закалки, просто-таки выросли на этих замечательных песнях и смысл их понимаете лучше моего.
Из всего происшедшего мы извлекли следующий урок: наши классовые враги не дремлют, они все еще действуют, и стоит ослабить бдительность, как они подомнут нас, нанесут урон делу социализма, изменят политическую окраску нашей армии. И надо иметь еще одну пару глаз на затылке, чтобы следить за ними всегда и повсюду.
Глубокоуважаемый товарищ комиссар, от имени моей роты предлагаю запретить эту вредоносную песню и прояснить соцпроисхождение и политическое лицо ее автора и композитора. Как бы то ни было, их взгляды явно буржуйские. Они — вредители, их цель — лишить солдат боеспособности, подточить изнутри наш железный бастион. Да и те, кто распространял эту песню, не должны уйти от ответственности. Хорошо бы пару-тройку из их числа доставить прямиком в Военный трибунал. Мы обязаны продемонстрировать нашим врагам, что являемся бойцами-отличниками идеологического фронта.
Вот и настало время снова приступить к изучению истории Партии. Сыма Линь, партсекретарь радиороты, опять переписывает свои лекции — ведь что ни год меняется смысл и трактовка событий, описанных в учебнике. Скажем, в прошлом году Линь Бяо именовался Мудрым Предводителем, а нынче объявлен предателем Коммунистической партии Китая. Определились бы они с этим учебником раз и навсегда — не пришлось бы Сыма лекции переделывать. Сэкономил бы кучу времени.
С недавних пор партсекретарю не давала покоя одна идея. Оказывается, Лю Баомин, бывший солдат, участвовал в Великом Походе. Не пригласить ли его выступить перед ротой? Живой рассказ очевидца в начале учебного года поднимет интерес солдат к партийной истории. И потом Сыма чувствовал, что сможет использовать опыт старого революционера и для себя. Запишет историю старика, если удастся, сделает из нее статью, а потом где-нибудь напечатает. Пусть начальники из политотдела дивизии оценят, как он, Сыма, ловко пишет.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Монография о сознании и “живом органе” его — письме представляет собою более полутысячи страниц текста, набранного убористым кеглем, с приложением довольно пространного списка цитируемой литературы (исключительно русскоязычной), включает семь глав, философическое введение и концептуальное заключение. При этом введение постулирует “сознание” как категорию философскую (“на языковом, терминологически понятийном уровне сознание становится первой философской категорией философии Нового времени...”, с.
В последующих главах рассматриваются герценовские “драматические опыты”, исходя из сформулированных В. Тюпой “модусов художественности” (“форм эстетического оцельнения” (sic!)). Здесь появляется еще один герой — Пушкин, чья “стратегия личности” будто бы задает “архетипию жизни сознания” в литературе 1830-х гг., в силу чего происходит некий “апофрадес”. “Анализы” пушкинских текстов проводятся на основании цитат из Х. Блума и С. Франка, наблюдений Ю. Лотмана и прозрений В.
Глава третья посвящена “метаязыку русской культуры 1840-х”, “письму критического реализма”, “засилью культуры” (по Пятигорскому) и “глобалистской значимости литературы” в России. В “письме критического реализма” мы, вслед за исследовательницей, наблюдаем “союз сигнификата с метонимией” (с. 149), который, в свою очередь, родился из “союза” Р. Якобсона с Ж. Делёзом и Ю. Манна с П. де Маном.
Затем — в четвертой и пятой главах — “сигнификаты дорастают до символов” (с. 340), а “классическое письмо” переориентируется “на логос взамен этоса” (там же). В то же время автор стремится показать, как “сама энергия писательского письма осуществляет скрытое сопротивление литературно-идеологическому и культурному диктату стратегии письма” (с. 342).
Предмет следующей главы — “автобиографическое письмо”, то есть собственно “Былое и думы”. Кстати говоря, здесь наконец находим определения “письма” как такового — по Р. Барту, Ж. Деррида, а также по З. Фрейду и Ж. Делёзу. Настоящее определение автора книги — в одном из заголовков: “Письмо как орган созидающей активности субъекта в “Былом и думах””. Но чуть дальше обнаруживаем, что автобиографическая проза Герцена и его современников “обычно строится по принципу разворачивания созидающей объектности, без оглядки на себя, как воспринимающего субъекта” (с. 373).
Если отвлечься от всей этой субъектно-объектной “созидательности”, то в конечном счете выясняется, что исследовательница выделяет здесь “типы автобиографического мимесиса и автобиографического диегесиса”, в первом преобладает “фикциональность”, а во втором “литературность”, в первом случае автор, по мнению Е.К. Созиной, “изображает”, а во втором — “описывает”, представитель первого типа — Толстой, а второго, надо думать, Бунин, создатель “метадиегетического повествования”.
Я не стану спорить, удалось или не удалось Герцену “создать целостный фундамент” неведомой ему экзистенциальной философии “отдельного”, но очевидно, что автору книги о “сознании и письме в русской литературе” так и не удалось достичь искомого “синтеза философской методологии с филологическими технологиями” (с. 513), в немалой степени в силу “мозаичности и коллажности” вышеперечисленных методологий, технологий и их источников.

источник

19.11.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Я атеист. И твердо убежден: в жизнь Вселенной никогда не вмешивались сторонние силы, способные изменять или нарушать законы ее существования и развития, не подвергаясь ответному влиянию. Пробелы в наших знаниях, позволяющие приписывать какую-то роль сверхъестественному, рано или поздно исчезнут.
Все существующие религии я считаю святотатством. Кражей святынь. За исключением разве что буддизма, в классической версии вовсе не прибегающего к понятию сверхъестественного (многие видят в нем крайнее выражение материализма). Эти религии объявляют нормы общежития, выработанные многотысячелетним опытом человечества, порождением некоего внечеловеческого разума. То есть подменяют разумное поведение слепым подчинением.
Нормы, требующие подчинения, чаще всего разумны. Опыт, отшлифованный жестким (и порою жестоким) естественным отбором, в целом достаточно надежен: правила техники безопасности написаны кровью их нарушителей.
Сложность этих правил зачастую превосходит возможности их постижения. Между тем стабильность жизнеустройства - одно из необходимых условий реализации планов отдельно взятого человека. Рациональных аргументов в пользу необходимости этой стабильности зачастую нет: как показали еще древнегреческие софисты, каждый отдельный элемент структуры общества может быть логически оспорен.
Проверенные временем и освященные верой правила тем не менее нужно понимать - чтобы знать, какое из них в каких обстоятельствах применимо. Совать палец в розетку опасно трехлетнему малышу. Но порою необходимо электрику.
Ради эффективности эволюции невозможно останавливаться даже на самом удачном в данный момент варианте. Например, динозавры и прочие крупные пресмыкающиеся, прекрасно приспособленные к жизни на теплой Земле, оказались бессильны перед климатическим изменением, произошедшим скорее всего вследствие прямого попадания в Землю метеорита.
Но если человечество должно развиваться, значит, развиваться должна и религия. (Любопытно, что нынешнее массовое движение в защиту экологии обладает многими чертами религии. Можно в силу некоторых обстоятельств счесть экологистов тоталитарной сектой).
Иисус, проповедовавший новое учение иудеям, вряд ли был бы в восторге от гонителя христиан Савла, ставшего рьяным христианином Павлом и понесшего свет новой веры всем, кроме иудеев. Павел скорее всего не одобрил бы позицию Николая - епископа города Миры восточноримской провинции Ликия, добившегося для новой веры общегосударственного статуса. Николай, несомненно, возмутился бы решением Петра I, заменившего российскую патриархию синодом - административным учреждением, прямо подчиненным императору.
Путей адаптации религии к внешнему миру мало. Да и сомнительны они с точки зрения самой религии. Если какие-то новшества не соответствуют древним канонам, новшества эти подлежат уничтожению.
Сегодня наиболее заметны исламские фундаменталисты. Но христианские фундаменталисты определили облик мира в несравненно большей степени. Нынешние фундаменталисты, группирующиеся в основном вокруг республиканской партии в США и сходных с нею политических течений других стран, тоже готовы уничтожить все не совпадающее с их убеждениями: вспомним хотя бы гонения на клонирование!

источник