raskaz.sloweb.ru


Журнальный зал

"Журнальный зал"
Сортировать: по оценкам | по дате



19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Инна Владимировна Мельницкая — поэт, прозаик, переводчик, пишущая на русском и украинском языках. Коренная харьковчанка. В течение многих лет преподавала на факультете иностранных языков ХГУ, руководила литературной студией, воспитавшей целый ряд переводчиков иноязычной прозы и поэзии. Произведения И. Мельницкой переводились на белорусский, мордовский, молдавский и итальянский языки, выходили в русскоязычных изданиях США и Израиля. После выхода в свет книг «Когда не было лета» и «Надпись на парапете» в 1989 году И.
Памяти Владлены Костенко и всем Альпини, уже ушедшим и еще живым, а также Луиджи Марио Вигано, Серджио Галло и Пино Скачча посвящается
С чего это все началось? С Владлены. Вы не знали Владлены? Жаль, ах как жаль! Вот нет ее — и мы все осиротели. А я, наверное, горше всех.
У нее были ясное лицо девочки-подростка, прелестное пионерское лицо, летучие пионерские волосы («Жора сам меня стрижет!»), звонкий, светлый голос, и роста она была пионерского — и вообще вся какая-то первомайская. Мне она напоминала жаворонка: такая же маленькая, такая же трепетная и тоже вся — как подарок тебе!
Вот попробуйте — представьте себе жаворонка, хоть на минутку! Как он журчит в весеннем небе — маленький, отважный, праздничный — и весь струится, трепещет короткими, словно детскими, крылышками. Он может быть голоден, может быть, ему холодно там, в небе; может даже, он вот-вот, окоченев, упадет камушком на землю — мне случалось в дни весенних заморозков подбирать их, замерзших. Одних удавалось отогреть, других доводилось хоронить в саду — но пока жаворонок жив, он дарит тебе радость...
Надо сказать, мы не всегда сходились в оценке. Это естественно: ведь рассказы твои и стихи — это же твои дети, и, как дети, они рождаются разными и — увы! — совсем не обязательно все умники и писаные красавцы. Но и тот, который не очень удался, — он же не виноват, что таким уродился! Бывает, Оно запросилось на выход, написалось — ну, вот такое вышло! Есть такое слово украинское — «недолуге». Очень точное слово, я такого русского не знаю. Ты и раздражаешься порой, и стыдишься его немного — неловко тебе!
Бывало, спрашивают тебя, что ты написала за последнее время — покажи! И ты его украдкой в сторонку — «недолуге» же! А Владлена — цап! «А это что?» Ты мямлишь: да так, мол… «Нет-нет, давайте сюда — оно мне как раз ложится в передачу!»
Ты отдаешь с неохотой и сомнением. Владлена делает передачу — да, я ведь и забыла сказать, что была она главным редактором отдела художественного вещания областного радио. Ну вот, делает она передачу — и так как-то подает твоего бедного детеныша, что тебе буквально обрывают телефон взволнованные слушатели, и ты вдруг понимаешь, что нечаянно сказала в нем что-то драгоценное, чего и сама не заметила, — а она сразу ухватила.
Зато бывало и так: приношу я Владлене очередное детище и с тайным чувством удовлетворения кладу перед ней на стол, как курочка-несушка, только что положившая теплое, смуглое яичко, — а она быстро пробегает текст глазами и со скучным лицом, скучным голосом говорит: «Ну да, ну да, — это как-нибудь в другой раз…» Значит, в бойко написавшемся рассказике чего-то — может быть, одной-единственной нотки, слова одного, мелочи какой-то — не хватает, но без нее он не живет.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

История и рассказ. История и история. И вот мне и представляется, что правильным путем исследования будет сопоставление двух историй: истории, так сказать, официальной или просто Истории и истории литературной (не истории литературы, а именно литературы как истории), иначе говоря — Рассказа. Что же, отправляемся в Путь.
Игра слов со стороны Воланда в данном случае и указывает на двойственную природу различных «историй»: то, что скоро произойдет с Берлиозом (а он, как мы помним, попадет под трамвай), — это история, но какая-то другая история, не такая, которой занимаются историки.
Но что тут сопоставлять? Ведь совершенно очевидно, что История и Литература — разные вещи. История есть история того, что происходило на самом деле. Литература есть рассказ о том, чего на самом деле никогда не происходило. Итак, первоначально мы можем попытаться противопоставить историю как реальность литературе как выдумке, фикции.
Однако данный подход имеет свои весьма слабые стороны. Во-первых, может вызывать большие сомнения уже хотя бы сама «реальность» истории. Но допустим, это проблема истории как науки, иначе говоря, история стремится быть реальной, хотя не всегда это у нее получается. Литература же и не стремится к реалистичности, и мы изначально предполагаем, что прочитанное нами… так что же мы предполагаем: что оно не имеет отношения к действительности? Очевидно, дело обстоит совсем не так.
Но может быть, в одном случае мы имеем дело с документально зафиксированной историей, а в другом — с историей, ничем не подтвержденной? То есть мы можем считать ее (литературную историю или Рассказ) и вполне правдивой, но вот только «подтвердить» эту правдивость нечем? С другой стороны, мы можем и не слишком доверять документам, но это все же документы, некая точка опоры в смысле фактичности, а следовательно, и научной достоверности.
Однако ясно, что и тут возникает слишком много вопросов. Если мы доверяем словам писателя, то, вероятно, можно сказать, что именно он и является источником «достоверности» рассказа. Таким образом, доверие к живому человеку тут, очевидно, противопоставляется доверию к тому, что зафиксировано на бумаге. Но что и фиксируется на бумаге, как не слова каких-то людей? Например, если историк пишет историю войны, то он должен изучить свидетельства различных людей, побывавших на этой войне. Причем эти свидетельства могут быть как письменными, так и устными.
Момент номер два: ведь и сами писатели еще как работают (могут работать) с документами. Например, если писатель работает над историческим романом, то он даже может работать с теми же самыми документами, с которыми работает и историк, занимающийся тем же периодом. Он может даже вступать в дискуссии с историками, давать свою интерпретацию исторических событий.
«Вий — есть колоссальное создание простонародного воображения. Таким именем называется у малороссиян начальник гномов, у которого веки идут до самой земли. Вся эта повесть есть народное предание. Я не хотел ни в чем изменить его и рассказываю почти в такой же простоте, как слышал».

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Один из лучших современных прозаиков среднего поколения сорокадвухлетний Юрий Екишев из Сыктывкара в повести “Дыхание ветра” (“Наш современник”, № 111) говорит о том, что с трудом поддается пересказу.
В “Ташкентском романе” 35-летнего Сухбата Афлатуни (“Дружба народов”, № 10) жизнь героев также лишена связной логики. Афлатуни — тонкий, умный рассказчик, находящий способ непринужденно говорить о человеческом существовании как о некоем парадоксе, как о неразрешимой загадке. Это кажется трогательным и милым, хотя большой глубины и не обещает. Колоритное повествование о людях, заброшенных в советскую имперскую тмутаракань, и о тех, кто связан с этими местами рождением и происхождением.
Сорокачетырехлетний петербургский автор Анатолий Бузулукский вышел к читателю с лучшей на сегодня своей вещью — повестью “От Харитонова ушла мать” (“Знамя”, № 10). Ее содержание — тщательно лирически пережитый, подробно детализированный кризис среднего возраста. В принципе — кризис, который можно считать и следствием недореализованности, компромиссов с житейской рутиной, жалкого соглашательства на фоне внутренней неуверенности и неудовлетворенности.
Вообще невразумительность главного героя, обрубленность его горизонта — характерная, увы, черта в прозе относительно нового поколения писателей. Показательна в этой связи повесть заласканного критикой Олега Зайончковского “Прогулки в парке” (“Октябрь”, № 10). Грамотный, культурный герой повести, рассказывающий о себе, — человек, однако, весьма дюжинный. Живет себе поживает, ни к чему особенно важному не стремясь. У него есть собака, поглощающая львиную долю его внимания. И еще есть жена, ей достаются остатки.
Ростовчанин Денис Гуцко в рассказе “Орлы над трупами” (“Дружба народов”, № 10) представил жесткую современную историю. Герой узнает, что его жена спала с начальником — узнает уже после смерти того. Весь испереживался парень, судит — сначала жену, потом себя. Переживает и жена — но по-своему, будучи не в силах до конца оценить ситуацию, в которой однажды ответила на позднюю любовь хозяина. А другой персонаж, холуй покойного патрона, рефлексирует по поводу денег, которые воровал у хозяина.
Новые рассказы Романа Сенчина в “Дружбе народов” (№ 11) — очередные опыты в контексте того поиска, который ведет автор в последние года два. Любопытен большой рассказ “Проект”. Начинающий прозаик из Сибири выламывается из своей унылой среды обитания и ищет себя в столице, где становится, так сказать, материалом для литературного проекта: вынужденно эксплуатирует свой прежний опыт, живописуя бред убогого существования в российской глуши.
Рассказы Сенчина публикует и журнал “День и Ночь” (№ 11-12). В рассказе “За встречу” студент Андрей приезжает на каникулы к родителям в село. Не тянет его общаться со здешними сверстниками, но однажды приходится. Ребята спиваются от бессмыслицы жизни, да и просто легче катиться вниз, чем расти вверх. Андрею это не нравится, но переубедить аборигенов ему не удается. Но сам он, по крайней мере, точно знает, что нужно сопротивляться обстоятельствам. В рассказе “Ложка сахара” герой — посетитель ночного клуба.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Ключевые слова: В. Шукшин, М. Горький, М. Ромм, И. Жигалко, ВГИК, «Озорник», «Челкаш», «Калина красная», «Капитанская дочка», пугачевщина, рецепция, режиссерская экспликация, рассказ, раннее творчество, поэтика, публикация, образ «чудика».
В программу подготовки второкурсников режиссерского факультета ВГИКа входило написание так называемой экспликации, то есть авторской разработки будущего спектакля или фильма. Студенты получали определенные задания или в некоторых случаях сами предлагали произведения, выбор которых уже достаточно показателен и дает материал для художественных предпочтений. Василий Макарович Шукшин выбрал для работы рассказ М. Горького «Озорник», не входящий в число самых известных произведений[1].
По свидетельству В. Коробова, специально интересовавшегося такого рода студенческими работами будущего писателя и имевшего возможность общаться с преподавателем ВГИКа И. Жигалко[3], выбрав для учебной «площадки» рассказ Горького «Озорник», Шукшин заполнил половину ученической тетрадки не столько режиссерской экспликацией рассказа, сколько своими размышлениями об «озорниках», «чудаках», «непутевых», об их месте в «общем потоке жизни».
Текст режиссерской экспликации горьковского рассказа до сих пор хранился в личном архиве Жигалко, и таким образом это раннее, во многих отношениях еще ученическое, вторичное произведение Шукшина находилось вне поля зрения читателей и литературоведов. Между тем шукшинский «Озорник» в некотором роде является важным звеном в еще только формирующейся поэтике писателя.
Не останавливаясь специально на сложной и все еще дискуссионной теме «Шукшин и Горький»[5], заметим, что влияние классика русской литературы выражалось прежде всего в образах необычных людей, героев с чудным характером и неординарной судьбой, вечных искателей истины. Это, конечно, привлекало Шукшина. С другой стороны, ему не могли импонировать некоторые взгляды пролетарского писателя, в частности его критика крестьянского мира, особого социокультурного явления русской деревни.
Несмотря на то, что Шукшин совершенно лишен однозначного любования крестьянской «вселенной» (в чем заключалась суть его критического диалога, например, с автором «Лада» В. Беловым), спор с Горьким проходит не по линии эстетического, а в области идеологической: судьба русского крестьянства 20-30-х годов ХХ века воспринималась Шукшиным однозначно трагически, и во многом следуя за горьковскими построениями в области изображения деревенской действительности, шукшинская поэтика вступала в противоречие с этическими установками пролетарского писателя.
Не без влияния Горького в ранних произведениях Шукшина появляются мотивы, сюжеты и некоторые художественные детали, которые станут уже в зрелом творчестве прозаика усложняться, переосмысляться, но в той или иной мере останутся маркерами присутствия именно горьковской поэтики. Так, в «Озорнике» непосредственно заявлена тема, которая пройдет сквозь все шукшинское творчество: чудаковатость, инаковость, непохожесть «выломавшегося» из серой массы, неуемного и неприкаянного, чужого для всех, в том числе для себя самого героя.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Оказалось, что проза растет из того же "сора", что и стихи, не поддаваясь запретам или понуканиям, а повесть "Прощай, БДТ!" и гастрольный роман "Ностальгия по Японии" не исчерпали превратного опыта артиста Р.
Оказалось, что он помнит больше, чем ему хотелось бы, и с помощью доморощенного автора продолжает тщетные попытки избавиться от прошлого.
Навещать Дом ветеранов сцены имени Марии Гавриловны Савиной, что расположен на Петровском проспекте под убедительным номером 13, автор рекомендовал бы всем идущим в гору молодым знаменитостям, звездам средних и выше средних лет, а особенно, педагогам и студентам театральных академий для воспитания актерского характера и художественного сознания.
Огромный парк, почти регулярный и ухоженный, с прогулочными аллеями, ботаническими табличками, дубами, яблонями и множеством цветников, с бронзовым бюстом самой Марии Гавриловны, выходом на берег Невки и волшебными видами на ее другую сторону; тут тебе и огражденная смотровая площадка с чистыми скамейками, и надеющиеся рыбаки у воды, и характерный деревянный мост, ведущий в новые парковые заросли на том берегу, и широкое небо, полное облачных декораций к любимым спектаклям смелого воображения.
Радует глаз и само старинное усадебное светло-желтое здание с белыми ампирными полуколоннами и балюстрадами, с парадным крыльцом и не по нынешнему шаблону дверьми и окнами, а еще то, что здесь не одно только центральное строение, а несколько таких же желтокрашеных домиков, включая медкорпус, каретники, гараж и пристройки для челяди.
И накормят тебя, и напоят три раза в день, и костюм дадут, и халат, и сменную обувь, и тапочки. И при каждой комнате своя ванная-туалет, а супружеским парам могут отвести и целых две комнаты.
А если вдруг давление подскочит, то медсестра зайдет столько раз на день, сколько потребуется до полной нормализации давления. И врачи к услугам, лечащие и консультирующие — и окулисты, и отоларингологи, и прочие; если что — направят и в хорошую больницу и на бесплатную операцию…
Кроме общих бывали здесь у автора и сольные представления для ветеранов, благодарнее которых не встретишь зрителя, особенно если говорить погромче и с классической артикуляцией, посылая упругий звук в когда-то чуткие раковинки…
Бывал здесь Р. и безо всяких шефских обязательств, а просто в гостях, и не только у Нины Флориановны Лежен, современницы Блока, или Тамары Ивановны Горской, нашего знатного суфлера и "Заслуженного донора республики", но и у других, а недавно и у своей ташкентской партнерши, Нины Петровны Алексеевой, которая и на восемьдесят седьмом году оказалась светлей, моложе и памятливей многих, включая, разумеется, и сонного автора…
Смолоду она артисткой быть и не собиралась, а, закончив школу и поступив в политехнический в Саратове, стала летней практиканткой в пароходстве и начала плавать то на одной, то на другой волжской посудине. К капитану или к штурману назначат помощницей, а чаще всего — чалку бросать и ловить; и вот она стоит, шестнадцатилетняя волжаночка, в сбитой набекрень капитанской фуражке, так что на солнце рыжие волосы горят.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Александр Феденко - прозаик, сценарист. Родился в 1977 году в Барнауле. Публиковался в журналах «Дружба народов», «Юность», «Кольцо А» и других. Живет в Москве.
Кирпич был красно-рыжий, из обожженной глины, весь в сколах и выщербинах, один край сильно отбит. Катя протянула руку, кирпич пугливо сжался, попятился, глядя на Катю.
Кирпич жадно лакал молоко из блюдца. Недоверчиво скашивал назад то один, то другой глаз, не прекращая лакания. Девочка восторженными глазами смотрела на него, не веря в свое счастье.
В отличие от матери, отец не замечал его вовсе, не веря в способность глины ощущать жизнь. При появлении отца Жора забирался на подоконник и тихо лежал там, рассматривая движение уставших людей, бредущих далеко внизу по земле.
Кирпич лежал рядом и глядел на спящую Катю преданными глазами. Осторожно выбирался из-под ее руки, спускался на пол и бродил по квартире - наблюдал прекратившееся существование семейства, испытывая редкое для себя удовольствие безмятежности.
Жора старался не попадаться на глаза, днем он предпочитал лежать под диваном, изредка выбираясь на подоконник - посмотреть на жизнь.
Он вдруг пнул Жору, вложив в удар давно копившуюся ненависть к поддельной жизни, и запрыгал на одной ноге. Лицо его оскалилось от боли и бешенства.
Пальцы отца впились в твердый керамический бок с нечеловеческой силой и начали крошить. Кирпич сжался в руке, чувствуя, как разрушается его тело, и, не имея сил вытерпеть боль этого разрушения, начал скрючиваться, сминаться, ища новое положение и форму своей жизни и не находя их. Он побелел от боли. Отец распахнул окно и бросил кирпич вниз.
Катя побежала следом в эту пропасть, с каждой ступенькой исчерпывая остатки надежды, с каждым пролетом проваливаясь в страшное, неминуемое.
Большое красное пятно на треснувшем от удара асфальте запечатлело последнее движение жизни и мгновенно наступившую за ним неподвижность. Мелкие кусочки обожженной глины лежали разметавшись, заполнив собой всё вокруг. Нашлось несколько обломков покрупнее. Катя принялась складывать их друг с другом, но они не соединялись, разваливаясь в бесформенную кучу. Тихие слезы текли по Катиному лицу, мешая видеть новый мир. Она отодвигала их руками, и лицо ее делалось красным от потеков кирпичной пыли.
Некоторые из людей замечали ее, удивлялись, что такая маленькая девочка едет одна, порывались заговорить с ней, расспросить или даже помочь. Но, подойдя и заглянув в ее глаза, поспешно уходили прочь.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Для начала определим главное понятие этой работы. Фэнфик есть продолжение известного произведения, дописывание понравившегося сюжета, причем это может быть и собственно продолжение (“сиквел”, от английского “sequel”), и предыстория (“приквел”, т.е. “prequel”), и развитие боковой сюжетной линии (иногда для этого типа произведений используется слово “сайдквел”). Фэнфик — это вариация произведения, созданная именно его поклонником, а не автором.
Для того чтобы проиллюстрировать разницу между понятиями “сиквел” и “фэнфик”, поясним, что “Золотой теленок” И. Ильфа и Е. Петрова — сиквел романа “Двенадцать стульев”, но никак не фэнфик: он написан теми же авторами, что и “Двенадцать стульев”. То же самое можно сказать и о лавинообразном производстве книг Дюма, эксплуатирующих тему, начатую в “Трех мушкетерах”, хотя сиквелы — явление именно массовой культуры.
Фэнфик — особый род продолжения: фэнфики подхватывают темы произведений, которые стали знаками эпохи, кодом какой-нибудь субкультуры или паролем поколения — своего рода литературными брендами.
Это — использование бренда-имени (Конан-Дойл в массовом сознании является автором только историй про Шерлока Холмса, и их имена соединены намертво) и отчасти бренда-сюжета (канон рассказа холмсовского цикла прост: неизвестный посетитель, размышления с трубкой, путешествие, драматическая развязка и, наконец, вечер у камина) вместе с брендом-стилем (для этого служат статусные описания никому не известных раскрытых дел, известные речевые обороты [фраза “Это элементарно, Ватсон!
Это использование не собственно стиля или сюжета, а того образа, который оставляет в массовом сознании тот или иной популярный текст. Такой фэнфик отправляется не от одного или двух свойств текста, а от общего впечатления, оставленного им у массы читателей.
И любительское, и профессиональное дописывание детективов несравнимо с массовым появлением фэнфиков в жанре фантастики — и особенно фэнтези. “Научная” фантастика тоже прошла через это — группа писателей выпустила несколько сборников “Миры братьев Стругацких”, где дальнейшее развитие получили сюжеты двух знаменитых соавторов. Тут брендом стал мир Стругацких в целом — вернее, совокупность созданных ими миров.
Чаще всех переписывают и дописывают произведения Д.Р.Р. Толкиена. Мир его Средиземья подошел фэнфику как руке — перчатка. Вариации на темы Толкиена публиковали и в России: их писали известные писатели-фантасты Ник Перумов и Алексей Свиридов и сотни безвестных любителей-фэнов, что навечно скрыты в Сети под своими прозвищами-никнеймами.
Толкинисты, по сути, — масштабное общественное движение со всеми социологическими особенностями, присущими, скажем, религиозному сообществу. Только несведущий человек может думать, что ему понятны стиль и идеология толкинистов. Келейные споры о текстах пророков Профессора, собственные Реформации и Контрреформации просто не видны со стороны, но от этого не становятся менее горячими.
Сиквелист вредит автору только в одном случае: если автор собирался сам писать продолжение на ту же тему, да отложил или вовсе обломался, или написал, но слабее...

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Soft wave. — М.: НЛО. — Денис Осокин. барышни тополя; Маргарита Меклина. Сражение при Петербурге; Станислав Львовский. Слово о цветах и собаках; Ольга Зондберг. Очень спокойный рассказ. — 2003.
В 2003 году издательство “НЛО” запустило новую книжную серию — “Soft Wave”. Стоит, пожалуй, полностью воспроизвести краткую аннотацию, печатаемую на четвертой странице обложки каждой из книг серии: ““Soft Wave” — серия книг новейшей русской прозы. Ее авторы могут радикально отличаться по стилю, эстетике и мировоззрению. Главное, что их объединяет, — отказ от провокативных стратегий и упрощения языка, от стилистических и сюжетных шаблонов так называемого интеллектуального мейнстрима.
Маргарита Меклина демонстрирует совсем иное отношение к языку и миру. Для нее основной темой стало взаимное сопряжение реального и виртуального (воображаемого). Меклина исследует тонкие связи между искусством и жизнью, памятью о прошлом и настоящим, между реальностью и воображением. Она вводит в литературный текст невыдуманных персонажей и констатирует: “Текст жив, пока дышат герои”.
Вышеназванные авторы — люди одного поколения и, в общем-то, одного круга (хотя Зондберг и Львовский — москвичи, а Меклина — петербурженка, ныне живущая в США). Денис Осокин и моложе остальных, и живет в провинции, и пишет иначе — у него другая поступь, другое дыхание, другой почерк. На всероссийской литературной сцене Осокин появился в 2001 году, и появился как триумфатор: получил премию “Дебют” за цикл рассказов “Ангелы и революция.
Книга Дениса Осокина состоит из двадцати самостоятельных книг, каждая из которых — это цикл коротких рассказов или стихотворений, написанных неким, чаще всего безымянным, автором, и каждая книга как будто бы издана в одном из городов России в разные года, от 1918-го до 2002-го. Что общего у этих книг, помимо осокинского письма, пластичного и одновременно “наивного”, передающего своеобразный взгляд в упор, пристальный и сосредоточенный на деталях?
Тотальный эротизм текстов Осокина также в значительной степени связан с низовой мифологией, с представлениями о неиссякаемых производительных силах природы, и одновременно постоянная спутница эроса — смерть. Соседство вполне классическое, но у Осокина смерть домашняя, прирученная, обитающая на границе двух миров, мира номер один и мира номер два, антимира, что опять же есть интерпретация воззрений традиционных, укорененных в фольклоре и мифологии.
Некоторые циклы (“фигуры народа коми”, “цдя”, “огородные пугала”) полностью основаны на фольклорном материале, в других случаях Осокин населяет свои миры странными фантастическими существами, порожденными авторской фантазией, — таковы циклы “балконы”, “библиотекари”, частично “ребенок и зеркало”, хотя зеркало, конечно, предмет мистический и с ним связан длинный ряд мифов и литературных текстов, начиная с рассказов о тех отражающих поверхностях, смотрелись в которые Нарцисс и Медуза Горгона.
Хочется думать, что провал “библиотекарей” — провал случайный, тем более что у Дениса Осокина даже сухие перечни, списки имен или названий трав звучат как музыка. Он знает какой-то секрет превращения текста в музыку. Осокин каждый раз загадывает читателю загадку, предлагая услышать льющуюся мелодию и найти ее место в общей звуковой картине. И отдельного разговора требует визуальное решение книги. Во-первых, Осокин отказался от использования прописных букв, что усилило впечатление текучести, плавности, “мягкости” текста.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

От залива к дому нужно было идти вверх по крутой осыпающейся дороге, которая у местной детворы так и называлась - Горка. И Коленька, бывало, зимой, едва приехав на дачу, тут же вытаскивал из сарая высокие финские сани с длинными трепыхающимися полозьями и кричал: "Я на Горку!" Трудно осилить теперь Горку Елизавете Павловне, страшно спускаться неуверенными ногами, даже летом. А подниматься совсем невозможно - толчками бьется сердце, не давая вздохнуть, железный спазм охватывает голову. Давно уже не ходит она к заливу, а раньше часто ходила. Уходила от них.
"Лизочка, - говорит Коленька, - как ты тут будешь одна? Ты скучать будешь. Поехали с нами". - "Садись в машину, - велит ему Лариса, - бери свой рюкзак и садись в машину".
Конечно, будет скучать. Тоска и скука - привычное дело. Будет скучать, вспоминать, перебирать его слова, жалеть, что не поцеловала на прощанье, не вышла даже на крыльцо, не махнула вслед рукой уносящемуся от нее бледному личику в заднем стекле машины. Вспоминать будет разговоры с ним с теплой печалью, с тайным торжеством. Над кем? Над Ларисой, над кем же еще. Поминутно вытирая слезу, бесцельно будет шаркать негнущимися ногами по опустевшему дому.
"Ты, Лиза, маме не говори. Мама думает, что это глупости. Но теперь папа ко мне часто приходит, то есть снится, конечно, я понимаю, что это сон, но такой ясный, там все как в жизни, как здесь. И я так не хочу просыпаться, и, даже проснувшись, снова стараюсь заснуть, закрываю глаза и начинаю с ним разговаривать, и он иногда возвращается, мы гуляем, катаемся на лодке, я держу его за руку и думаю: вот проснусь. Ты, правда, веришь, что он где-то есть? Как бы мне хотелось..."
Почему-то Елизавете Павловне кажется, если бы Лариса подслушала эти слова, то перестала бы привозить Коленьку на дачу, расстроила бы эти вечерние разговоры за долгим ужином, за круглым столом, под старым низким абажуром. Шелестит по жести мелкий дождик, ветер царапает голой веткой окно, догорают последние угольки в горячей печи, бьет по ним черной кочергой Елизавета Павловна. Так хорошо им сидеть вместе.
"Конечно, есть, - говорит она твердо. - Как он мог исчезнуть?.." И действительно, как мог исчезнуть Кирилл Иванович, куда подевались его добрые глаза и все его таланты, знание языков, смешные словечки, его тихое сосредоточенное лицо, и голос, его единственный голос? Елизавета Павловна отворачивается от Коленьки, крепкой рукой разбивает в печке синие огоньки.
Незадолго до смерти постучался он к ней, вошел как-то боком - бледный, худой, тяжело уперся двумя кулаками в стол, шумно и длинно вздохнул, повесил голову на грудь, посмотрел исподлобья несчастными глазами и сразу же отвел взгляд.
Сразу же после похорон Лариса удалила Коленьку к тетке, вызвала бригаду морить тараканов, устроила вместе с Елизаветой Павловной основательное перетряхивание всего дома и выбрасывание на помойку вполне еще хороших, добротных вещей, и мимоходом, пристально разглядывая какие-то листочки, объяснила, что никакого завещания, вообще говоря, не существует, то, что Кирилл Иванович называл завещанием, - бумажка, негодная ни на что.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

«Работа у меня нервная, волнующая, требующая напряжения… Она публична и ответственна, что делает ее вдвое тяжкой…» — признавался Чехов своему дядюшке М. Е. Чехову. А в письмах, которые он писал почти ежедневно в течение 29 лет, он отдыхал, чувствовал себя «в расстегнутой жилетке и без галстуха». Есть мнение (например, А. Синявского в «Голосе из хора»), что письма Чехова скучны. Ничего подобного! Письма Чехова — это свидетельства какого-то абсолютного ума, достоинства и чувства меры, которое греки ставили выше всего в искусстве.
«Нужно стараться, чтобы жизнь была интересна. Не правда ли?» (т. 6, с. 93). Курсив мой. Здесь фразовое ударение падает на слово «стараться». Иначе зачем был бы вопрос. «…для ленивого мозга легче отрицать, чем утверждать…» (т. 3, с. 309). «В маленьких же рассказах лучше недосказать, чем пересказать, потому что… потому что… не знаю почему…» (т. 2, с. 181). «Талант у него большой, но знания жизни ни на грош, а где нет знания, там нет и смелости» (т. 3, с. 191). Смелость, он считал, необходима художнику.
Эти и подобные им искры его опыта и ума освещают всё собрание писем. Хочется выписывать и выписывать. Ну, вот еще: «Пороть Герасима Иваныча можно, потому что он говорил мне: „Я до бесконечности люблю сильные ощущения“» (т. 4, с. 193). «Почему Вы назвали меня „гордым“ мастером? Горды только индюки» (т. 6, с. 117). «Субъективность ужасная вещь. Она нехороша уже тем, что выдает бедного автора с руками и ногами» (т. 1, с. 54—55). «Карамзин и Жуковский ноют на каждом слове, а между тем менее всего пишут о себе» (т. 1, с. 69).
Эта способность менее всего говорить о себе — кажется, более всего говорила о нем, о его таланте и характере. Не учить, не поучать, не навязывать своих вкусов и мнений. Не выдавать собственных чувств. Не судить, не осуждать, видеть предмет со всех сторон. Привычка объемного, беспристрастного ви`дения была в нем развита до крайности. Вот, например, портрет Айвазовского: «Сам Айвазовский представляет собой помесь добродушного армяшки с заевшимся архиереем . Недалек, но натура сложная и достойная внимания.
Суворину Чехов охотно писал обо всем — о чем думал, что видел, чему сочувствовал. Вот известное высказывание, разобранное чеховедами на цитаты: «Художник должен быть не судьею своих персонажей и того, о чем говорят они, а только беспристрастным свидетелем. Мое дело только в том, чтобы быть талантливым, то есть уметь отличать важные показания от не важных, уметь освещать фигуры и говорить их языком. Щеглов-Леонтьев ставит мне в вину, что я кончил рассказ фразой: „Ничего не разберешь на этом свете!
Суворин утверждал в своих воспоминаниях, что Чехов хотел написать роман и что роман ему не давался. Осмелюсь предположить, что не столько форма романа его привлекала, сколько удивляла и просилась наружу избыточность материала. Но когда он брался за перо, отсекалось то, что было бы перегрузкой, и сама собой возникала его излюбленная форма большого рассказа, повести.
Первые признаки болезни появились в 1884 году, когда ему было 24 года. И есть такое предположение, что чеховские «сумерки» — отражение болезни, с которой он боролся всю свою писательскую жизнь. Это тоже мне представляется мифом.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

“Беречь” Зощенко призывал из далекого эмигрантского далека А. М. Ремизов, добавив при этом: “Это наш, современный Гоголь”. Но в слове “беречь” таился и второй смысл, который уловлен был властями как призыв тоже оберегать Зощенко, но по-своему — от читающей публики. На первых порах — в годы “относительно вегетарианского”, как говаривала Анна Ахматова, нэпа, когда слава Зощенко была поистине всенародной, такое “обережение” имело еще скромный характер. Впрочем, писатель был взят на заметку буквально с первых же его шагов в литературе, уже в 1923 г.
О страшном августе 1946-го, окончательно задавившем литературу и писателей, воспрянувших было духом в годы войны (как оказалось, несколько преждевременно и необдуманно), написано уже немало. Много внимания в публикациях уделяется, естественно, последним двенадцати годам жизни Зощенко.4 Тем не менее время от времени из прежде засекреченных архивных недр “выплывают” документы, которые позволяют глубже и полнее представить последовавшую трагедию, случившуюся прежде всего с двумя главными, назначенными сверху жертвами ждановского погрома — Ахматовой и Зощенко.
Чиновники различных идеологических и охранительных ведомств наперегонки норовили заявить о своей преданности, добивая писателей. Через две недели после выхода постановления ЦК “О журналах └Звезда” и └Ленинград”” Главлит принял меры по своей линии, приказав изъять все три книги Зощенко, вышедшие в 1946 г. Заодно велено было “приостановить производство и распространение двух книг Ахматовой”, готовившихся к изданию в этом же году. Приказ Главлита №42/1629с от 27 августа 1946 г.
Свою лепту в травлю Зощенко внесла, разумеется, и ленинградская партийная организация. 16 августа состоялось общегородское собрание писателей и работников издательств в Актовом зале Смольного, на котором выступил Жданов. Стенограмма этого заседания производит удручающее впечатление: от Зощенко поспешили “отмежеваться” почти все писатели, даже (увы!) бывший друг по “Серапионову братству” Н. Н. Никитин6 . Еще через три дня (19 августа) на имя секретаря обкома В. С. Попкова (арестованного, как известно, по “Ленинградскому делу” в 1949 г.
“Круги по воде” расходятся все шире и шире, захватывая книги Зощенко, не вызывавшие прежде претензий. Цензоры и иные “ответственные товарищи” начинают запрещать их задним числом, спеша проявить бдительность и тем самым обезопасить себя от возможных неприятностей. Так, 13 ноября 1946 г. запрещено переиздание диафильма “Галоши и мороженое”. Смешной и вполне невинный рассказ Зощенко, по которому он снят, был напечатан впервые в 5-м номере журнала “Крокодил” за 1939 г.
В “потере бдительности” обвинены были цензоры Леноблгорлита. Его начальник А. Г. Чахирев вызван в сентябре в Главлит “для объяснений”, затем в Ленинград нагрянула особая комиссия Главлита, выявившая множество недостатков.
В течение года, с августа 1946-го до середины 1947-го, имя Зощенко вообще было запрещено упоминать, даже в отрицательном контексте. Лишь в сентябре 1947 г., благодаря особому ходатайству в ЦК только что назначенного на пост главного редактора К. М. Симонова, “Новому миру” позволили опубликовать 10 коротеньких рассказов (примерно треть от присланных), собранных писателем во время встреч с вышедшими из лесов Ленинградской области партизанами. Кое-что на рубеже 40—50-х гг.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Осенью этого года исполняется семьдесят лет с момента публикации в журнале «Знамя» (1946, №№ 8-10) повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», с которой ведет отсчет вся российская проза о Великой Отечественной войне.
«В окопах Сталинграда» — довольно странная книга. История ее общеизвестна: и счастливая судьба первопубликации, и Сталинская премия, хоть и с прибавлением слов «второй степени», и слух о том, что автора в список лауреатов добавил сам Сталин.
Поэтому имеет смысл разделить реакцию потомков на несколько составляющих. Во-первых, это классическое юбилейное восклицание: «Написанная тогда, не потерявшая своей свежести, удивительно, что в то время…» Действительно, «В окопах Сталинграда» напечатали тогда, когда уже зазвучало колокольным звоном знаменитое «Постановление о журналах “Звезда” и “Ленинград”».
Между тем ничего удивительного тут нет. Сталинская виза (метафора) на судьбе романа о войне была не случайностью, а как раз совершенно естественным актом. В рамках идеологического руководства литературой нужна была такая книга, книга не картонная, не текст с медным звоном литавр (их было изготовлено уже достаточно), а книга о войне, которая говорила бы с читателями по-армейски и по-арамейски.
Есть старая метафора: довольно давно, в одной из публикаций своего «Zoo, или Письма не о любви», Шкловский писал о власти, которая не говорит с народом по-арамейски. Арамейский был разговорным языком библейской земли при римлянах. А власть говорит только на языке империи, человеческого языка не знает. Вот что имел в виду Шкловский.
Виктор Некрасов говорил с читателем на человеческом языке, и при этом он был солдатом империи, и естественным образом империя ценила тех, кто умел говорить на разных языках.
Второе обстоятельство, которое примечательно в этой книге, — это ее стиль. Бывший сапер Некрасов, еще не ставший писателем Некрасовым, делает совершенно естественный ход. Это ход естественный для искусства, и неестественный для начинающего писателя сороковых годов: Некрасов упрощает стиль, изгоняя пафос. Он пишет историю от первого лица, фактически свидетельство о войне.
За Виктором Некрасовым пришла целая череда фронтовиков, писавших о войне, — бывших лейтенантов и людей разных званий. Они могли позволить себе написать экзистенциальный текст, претерпеть от цензуры и начальства, но в итоге остаться в истории литературы.
Но простое личное повествование содержит в себе зародыши всей литературы конфликта, что придет за ним. Это происходит не оттого, что бывший саперный офицер был теоретиком литературы на манер Шкловского, а оттого, что к этому приводит сам метод рассказа.
Надо вернуться к методу — в нем есть важная особенность. Дневник, личное переживание, позволяет выложить на письменный стол детали — дымящийся окурок, прилипший к губе убитого, случайную смерть, споротые петлицы. Эти детали — пресловутая вершина айсберга.
Один из французских историков говорил, что отдал бы все декреты Конвента за одну приходно-расходную книгу парижской домохозяйки. Смысл этого высказывания в том, что есть публичная история и история частная, куда менее известная, но куда более важная, потому что объясняет причины поступков и мотивы действий.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Борис Александрович Василевский — прозаик, публицист, постоянный автор “Дружбы народов”. Публикации в “ДН”: “Ностальгия по ностальгии” (№ 11, 1997), “Коктейль у президента” (№ 12, 1998), “Русский Робинзон, или "Шло бы оно все..."” (№ 5, 2000), “Новый Цинциннат, или Много ли слону яблок надо” (№ 5, 2002), “Заря космической эры, или Русская Атлантида” (№ 8, 2003), “Последняя охота. (Кое-что из жизни грибов, а заодно и людей)” (№ 7, 2004), “Заря космической эры, или Русская Атлантида” (№ 8, 2005), “Другая жизнь и город дальний” (№ 4, 2006).
Писать надо стоя, а вычеркивать лежа, — как говорил Хемингуэй. “Как говаривал старина Хем”, — обязательно сказали бы мы прежде. И среди его поздних фотографий есть, кажется, и такая, где он запечатлен работающим именно стоя за конторкой. Правда, фотографии, как он лежа вычеркивает, я не видел. А в молодости, когда он только начинал, ему, по собственному его признанию, лучше всего работалось за столиком какого-нибудь парижского кафе.
Хемингуэй много и охотно рассказывал о том, как он работает, хотя, когда вещь уже сделана и удалась, все эти подробности, как, где и при каких обстоятельствах она писалась, для самой вещи уже не имеют никакого значения. Как, впрочем, и в противном случае, в случае неудачи. Но дело тут, я думаю, в том, что “старине Хему” не хотелось так просто и сразу расставаться со своим, ему самому понравившимся произведением.
Немало значили и всякие сопутствующие мелочи. Давно подмечено, что всякий писатель и особенно в том, что касается процесса его собственной работы — ритуалист и фетишист. Вот и сейчас, хотя я начал уже постепенно приспосабливаться к компьютеру, но, чтобы писать о Хемингуэе, специально снова извлек свою старую пишущую машинку. Я подумал, что Хемингуэй с его карандашом и блокнотом уж точно не одобрил бы компьютер. Не в восторге от него и я, но в тех же редакциях и те же самые редактора, которые недавно спрашивали: “Принес рукопись?
Однако все-таки еще хоть немного о том, почему именно машинка, а не, допустим, авторучка или тот же карандаш. Ибо я тоже начинал, конечно, с них, и с удовольствием писал бы сейчас какой-нибудь старой ученической ручкой с перышком №11 ( и такая ручка у меня сохранилась ), а с еще большим наслаждением — гусиным пером, обмакивая его в старинную бронзовую чернильницу, но причина того, почему лишен я такого наслаждения — в моем безобразном, навсегда испорченном почерке.
Фраза та уцелела, как и весь рассказ — через каких-то лет двадцать я его даже опубликовал. “В 57-м году, когда я уезжал с Устья… и т.д.”. Но дело было вовсе не в ее “верности” и “единственности”, о которых в свое время говорил, кажется, и Хемингуэй, да и многие другие писатели — мол, когда начинаешь вещь, главное, найти первую, единственно верную фразу, — для меня главное заключалось в ее завершенности и окончательности.
Главным же для меня, повторяю, было то, что я смог наконец увидеть написанное. Я мог заполнить текстом целую страницу, и этот текст продолжал стоять у меня перед глазами. Стоять и в буквальном смысле: там у машинки, позади вставленного в нее листа бумаги имеется такая выдвижная планка, подпирающая этот лист. На компьютерном экране тоже можно видеть текст, но там его гораздо меньше. А если хочешь просмотреть предыдущий абзац, с экрана исчезает только что написанный.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Открываю глаза (кажется, стучат). Вижу на столе початую бутылку лимонного ликера, немытые кофейные чашки, волнообразные размоченные вафли, набитую окурками пепельницу и снимаю первые три вопроса: Где я? Кто я? Что это за штабель стоит с коробочками у меня в комнате?
Людмила улыбается; она любуется своими фонариками в коробочках, изрисованных метрошно-туалетной «М», и говорит, что мне звонит мама. Наконец до моей соседки доходит, что, пока она стоит в дверях, я не могу встать и одеться.
И в трубке слышен город — сигналы автомашин, голоса людей со знакомым волчьим подвывом. (Раз открывают окна, значит, там во всю бушует бакинская весна, а потолки у нас дома пятиметровые — акустика, как в филармонии…)
Не успел согласиться взять документы, как тут же посыпались вопросы: «Тебе на работе справку дали, что ты в отпуск едешь? Ну, что ты молчишь? Хочешь в Карабах загреметь?! А копию, копию дали? Курицу купи в дорогу. Купил? Не ври. Я же знаю, что ты врешь. Трусы не забудь запасные…»
Еще можно было налить себе лимонного ликера, после вчерашней попойки — моих проводов в отпуск — как раз оставалось на две-три рюмки, но было лень вставать, почему-то казалось, одной сигаретой обойдусь. Казалось…
Два с половиной года назад эта самая Ирана приезжала в Москву оформлять визу. Как раз после январских событий в Баку. Остановилась она у каких-то своих знакомых в высотке на Баррикадной.
Было видно, что уходить сразу ей вроде как неудобно, хотя по наброшенной на плечи легкой курточке «поло» и голым ногам не стоило труда догадаться, что моя бакинская соседка, выходя на мороз, рассчитывала как можно скорее вернуться домой. Именно эта ее дальновидность меня и задела, и тут же почему-то проснулось давнее дворовое чувство ущемленности перед нашими богатыми соседями с четвертого этажа — надстройки советских времен.
Ну, конечно, подумал я, она ведь не просто там какая-то соседка, она дочь бывшего замминистра торговли, она с четвертого этажа, то есть для всего нашего двора — «барышня СВЕРХУ». У меня появилось желание показать этой ладной брюнеточке СВЕРХУ, что теперь мы на равных: столицу мало интересует, на каком таком этаже в Баку проживает дочь старорежимного министра.
Для начала я поинтересовался (это было бы совершенно невозможно в Баку, где люди СНИЗУ хорошо знают свое место), в какую именно из Швейцарий собирается моя соседка — Французскую, Итальянскую или же все-таки Немецкую, затем развил тему аж до первого Гетеанума1, после чего уже, как человек не один год разлученный с малой родиной, стал давать Иране дельные советы, в основном сугубо психологического плана.
Вздыбленные черные волоски бегут от худеньких коленок, сгущаясь к подъему стопы. А сама она маленькая, темнокожая уже даже не по-кавказски; под глазами порохового цвета круги, как у актрис немого кино, только там, видно, пленка виновата, мода, а тут, скорее всего, слабое сердце, развод с Хашимом…
Пожалуй, я слишком задержал свой взгляд на ее ногах, но ведь так соскучился здесь, в Москве, по таким вот ногам, неделю не бритым, с непременным шрамом

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

От автора. Есть такая старинная немецкая поговорка, описывающая основные грани женского бытия. Киндер, кюхе, кирхе. Мои пристрастия прекрасно исчерпываются этой триадой. Три К и три Л. Люблю двух моих маленьких киндеров — самых чудесных и смешных на свете детей. Люблю нашу кухню — самое уютное место в доме, сюда стекаются друзья, здесь царит наш папа, который готовит нам пиццы, заваривает таинственные чаевые смеси, и душа поет. И еще я люблю ходить в кирху, по-русски — в церковь.
Так вот и бегаю по моему треугольнику. И лет мне тоже 33. А живу я в Москве, работаю то ли литературным критиком, то ли преподавателем. Печаталась в журналах “Постскриптум” и “Волга”, который опубликовал мои рассказы, а потом и первую большую повесть “История одного знакомства” (1998, № 10) — с редким дружелюбием и гостеприимством.
1. Отец Николай жил на острове. Люди ехали к нему на поезде до Пскова, потом до деревни, оттуда километра три пешком, а дальше плыли на моторных лодках и катере. А зимой шли по льду или катились на специальных машинах, которым не скользко ехать по льду. Во льду отражалось заходящее красное солнце.
Люди думали: “Сейчас мы увидим великого старца, и он нам все объяснит”. А отец Николай говорил им: “Зачем вы приехали? Я вам все равно ничего не скажу”. Он был старенький. Только руки у него были сильные, он бил ими по лбу всех глупых и непослушных. И пел песни, чисто и громко, как молодой. Отец ведь его был регентом церковного хора, и батюшка с детства любил церковное пение.
2. Ранней осенью, когда все разъезжались, над островом вставала тишина. Коровы лежали на песке и смотрели на серую воду. На воде качались черные лодки, кричали чайки, вдоль берега лежало много больших камней, а самый большой камень назывался Литвинов, почему он так назывался, никто точно не знал, но все думали, потому что когда-то тут, на острове, были литовцы.
3. Как-то раз к отцу Николаю приехало несколько студентов. Паша Андреев хотел спросить его, жениться ему или нет. Но беседа шла общая, про женитьбу говорить было некстати, студенты долго расспрашивали батюшку о разных духовных вещах, батюшка отвечал им, и вот все начали прощаться. Тут отец Николай наклонился к Паше и тихо сказал: “Женись, женись”.
— Слава Тебе, Господи, не утонули! — сказал отец Николай и перекрестился, девушки ведь шли по льду с большими трещинами и страшно боялись. Рыжая собачка бежала за ними и тихо скулила, а потом отстала, потому что совсем испугалась.
Батюшка провел девушек в церковь и велел сделать перед иконой три поклона Царице Небесной. Потом он узнал, что все три учатся на филологов, и обрадовался. “Так запомните же вы, что частицы же, ли, бы пишутся без черты!” А потом сказал одной, кем она будет, назвал два основных ее занятия в жизни. А двум другим не сказал. Хотя было и им что сказать — одна из них стала инокиней, а другая женой священника. Но отец Николай сказал только третьей, все правильно, все сбылось потом, каждое его слово, только почему ей одной — неизвестно.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

По классу они не бегали, не кричали, не дрались. До этого, слава богу, не доходило. Они всего лишь разговаривали, ерзали на стульях, что-то роняли, чем-то перебрасывались, рвали какие-то бумажки, катали по столам ручки и карандаши. Шум, который производили эти сорок пятиклассников, невозможно было разъять на составные части, этот слитный гул поражал ухо сочетанием дикой гармонии, свойственной гулу дождя или водопада, с раздражающе назойливым, почти механическим тембром звука.
— Тише, ребята! — надрывалась Надежда Степановна. — Сегодня у нас в гостях Дмитрий Петрович Родыгин, он проведет беседу о правилах безопасности на улицах и дорогах.
Она постучала карандашом по столу, но не перед собой, а перед Родыгиным, чтобы таким образом привлечь внимание именно к нему.
— Неужели вам не хочется узнать что-то новое для себя? — заговорила она тем голосом, который сама в себе ненавидела. — Я в это не верю. Вот Векшиной, например, хочется, я точно знаю.
Отличница Векшина, стриженая носатая девочка за первым столом, испуганно втянула голову в плечи. С некоторой натяжкой это можно было истолковать в том смысле, что она кивнула в знак согласия.
— Тогда почему ты молчишь? Нужно иметь смелость отстаивать свои убеждения, даже если большинство их не разделяет. Поднимись и скажи: мне интересно, не мешайте мне слушать!
Векшина встала, судорожно тиская ключ от квартиры, висевший у нее на шее, на шнурке, как нательный крестик, и молча отвернулась к окну. Родыгин невольно посмотрел в ту же сторону. За окном был сентябрь, сырой и теплый, зеленые листья шелестели по стеклу. Для того, чтобы лист желтел и падал, как положено на Урале в конце сентября, требуется погода сухая, ясная, с утренним ледком на лужах и звоном под ногами. В последнее время в природе тоже что-то разладилось, как и на производстве.
На этот раз встали получше, но сзади кто-то захихикал, а откуда-то сбоку с характерным преступным звуком вылетел и ткнулся в доску невидимый шарик жеваной бумаги. Искать виноватых Родыгин не стал.
Передние вяло затоптались в проходах между рядами. Они давились от сдерживаемого смеха, надували щеки, выпучивали глаза, но все-таки маршировали. Задние, сознавая выгоды своего положения, едва переминались с ноги на ногу. Некоторое время так и продолжалось, но Родыгин неумолимо, как метроном, отбивал такт, постукивая указательным пальцем по ребру столешницы. В конце концов дело пошло.
В прошлом году Родыгин вышел на пенсию, тогда же знакомый инспектор ГАИ предложил проводить беседы со школьниками по плану профилактики дорожно-транспортных происшествий. То, что за свои труды он не получал ничего, если не считать подписки на лимитированный журнал “За рулем”, давало право вести себя жестко, окрыляло сознанием собственного бескорыстия, которое всегда было для него знаком сана, таинственной привилегией власть имущих. Оказалось, на старости лет он тоже может себе это позволить.
Все свои беседы Родыгин начинал с тихой лирической ноты, призванной создать атмосферу взаимного доверия, после переходил к деловой части, а в заключение пересказывал несколько занимательных, но тематически выдержанных историй с последних страниц журнала “За рулем”.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Лев Борисович Усыскин — родился в 1965 г. в Ленинграде. Литературой занимается более десяти лет, однако публиковать свои работы начал в 1997 г. Печатался в журналах “Медведь”, “Нева”, “Постскриптум”, “Урал” и др. Роман “Хроники Фрунзе” номинирован на премию Букера.
Десять минут назад шмель оставил жало, а с ним и половину своих внутренностей в ладони кого-то из обитателей дома, случайно, за разговором, накрывшей насекомое ровно в тот момент, когда оно пробовало усиками разлитую на подоконнике небольшую лужицу сладкого чая. Ужаленная ладонь тут же исчезла, шмель боком взмыл в воздух и, практически сразу же найдя распахнутую настежь форточку, вылетел наружу прежде, чем его жертва успела вооружиться полотенцем.
Идти было можно, ноги слушались, хотя каждый шаг отдавался резкой болью где-то там, внутри, около вырванного жала. Шмель вновь расправил крылья и, привстав со всех шести ног, полетел, вначале тяжело и неуклюже, как если бы делал это в первый раз. Он спустился к земле, сделал два круга над клумбой с цветами и сел рядом, на сколотое ребро гранитного бордюра, слегка просевшего и покосившегося к краю штопаного, неровного асфальта.
Какое-то странное, не известное ему прежде атмосферное явление овладело миром в эти несколько минут — словно бы кто-то подменил вокруг воздух — заполнив пространство взамен чем-то, столь же прозрачным, однако как бы во много раз более проницаемым; не искажая расстояний, оно в то же время немыслимо приблизило к фасеточным букетам шмелиных глаз и разнобой клумбы, и закатившийся от ветра под угол бордюрного камня переломанный у основания фильтра окурок, и отбившегося от своих маленького черного муравья, бестолково рыскавшего почти у самых ног...
Дмитрий Степанович Головизнин вот уже двадцать минут как жарился под не по-московски безжалостным солнцем посреди небольшого, скрытого от улицы прямоугольной аркой дворика, ограниченного с трех сторон серо-желтыми приземистыми постройками, вмещавшими в себя головной офис “Элекс-банка”.
В самом деле, меньше чем через четверть часа та же самая секретарша вынырнула во двор и, щурясь от неожиданного обилия света, передала Головизнину распечатку — тот, однако, лишь мельком взглянул на реквизиты и, поблагодарив, тут же сунул ее в карман пиджака. Секретарша побежала восвояси частыми мелкими шажками, чуть раскидывая в стороны красивые, вознесенные на немыслимо-массивные подошвы туфель, ноги.
Телекс подтверждал перевод денег с корсчета “Элекс-банка” в Bank of New York на счет некой компании Global Prime Securities Inc., зарегистрированной в штате Делавер. Отправив его в карман, Дмитрий Степанович тем не менее продолжал стоять возле клумбы, словно бы размышляя о чем-то.
“Что ж это я... стою как истукан... — Дмитрий Степанович усмехнулся. — Оттуда, наверное, видно все...” Он направился прочь, быстрым шагом миновал подворотню и, подойдя к автомобилю, открыл дверцу. Внутри было жарко и душно, раскалившаяся обшивка кресел обжигала даже через ткань костюма. Дмитрий Степанович снял пиджак, бросил его на заднее сиденье, потом поправил часы на запястье и лишь затем включил зажигание — собранный в Германии двухлитровый мотор заработал тихо и ровно, как всегда. “Ну, вот и все... можно расслабиться...

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Наталья Резник родилась в Ленинграде. С 1994 года живет в Колорадо (США). Публикации в журналах «Арион», «Нева», «Интерпоэзия», «Новая Юность» и др. Автор стихотворного сборника «Я останусь» (М.: Центр книги Рудомино, 2011).
Первое утро моей новой жизни началось с собрания типа рабочей планерки. Требовалось рассказать о достигнутом за предыдущий день и планах на текущий. Поскольку мой предыдущий день был первым, достижений у меня не имелось, а в планы входило всего лишь освоиться в новом месте, поэтому я с вялым интересом слушала остальных.
- Это очень хороший знак, Джейн, - сказала ведущая. - Если ты наконец примешь душ, мы сможем серьезно обсудить план на следующие три месяца.
- Я не буду принимать душ, - сказала Джейн. - Я вчера решила принять душ, и это было серьезное решение. Но сегодня с утра я передумала. Я еще не готова.
- Я сначала очень переживала. А теперь успокоилась. Уже не переживаю. Готовлюсь жить одна. Строю планы на будущее. А пока тут… Время тяну. Дети мне квартиру должны снять, так что временно жить негде. Приходится пока тут… Тут ничего, привыкаешь. Общения, правда, мало. Трудно быть здоровой среди больных. Не со всеми можно разговаривать. Вот я в палате с Джейн. С ней не поговоришь. Она только ест. Ест и ест. С завтрака хлеб уносит и потом до обеда ест. И с обеда хлеб уносит. И сыр прячет под подушкой. Я ей говорила про сыр, а она молчит. А сыр пахнет.
А потом Сюзан выписали. Джейн начала мыться, и ее тоже выписали, а на ее место подселили точно такую же толстую безжизненную девицу, только темноволосую. Cтарушка осталась. Дети ей все искали квартиру и никак не могли найти подешевле, такую, чтобы ее пенсии хватило. Поэтому ей приходилось притворяться и изображать депрессию. Так она говорила. А я устала притворяться, и меня выписали. Что стало со старушкой - я не знаю. Надеюсь, что она жива. Мы с ней на прощанье договорились жить вечно.
В зале собиралось все больше и больше людей. Странных. Не таких, как мы. То есть не таких, как я. Преобладали расплывшиеся существа неопределенного возраста и пола. Я склонила голову к столу, чтобы они не заметили, что я другая. Люди почти не разговаривали друг с другом, изредка только перебрасываясь словами на своем птичьем языке. Похоже, все в этой комнате были впервые и друг друга не знали.
Ключа не было. Веревка, на которой он висел, под одеждой нашлась, а ключа не было. Я прислонилась лбом к прохладной стенке и задумалась о том, куда мог деться ключ. Ключ у меня был здоровый - сантиметров 15 в длину - и тяжелый. Когда висел на шее, время от времени впивался в грудь. Когда же я перестала его чувствовать?
Друг был маленький и щуплый. Я его отталкивала, и он откатывался в угол комнаты. Я все хотела спросить, чего он, собственно, хочет, но он так быстро каждый раз откатывался в угол, что я не успевала. Кажется, ключа тогда не было.
Или еще раньше? Когда играли в бутылочку, допив брагу… Целоваться было противно. От всех тошнило. Я вышла на лестницу. Ключа не чувствовала.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Наталья Труш — родилась в Архангельской области. Окончила факультет журналистики Ленинградского государственного университета. Работала в газетах и журналах Ленинграда — Санкт-Петербурга. Автор девяти романов, нескольких повестей и рассказов. Член Союза писателей России. Дважды побеждала на Берлинском международном литературном конкурсе «Лучшая книга года».
Макарычева эти ритмы совсем не вдохновляли. Макарычев не дрыгался. Он стоял на верхней палубе в тумане, в котором не виден был вездесущей Ольге Борисовне — директору по развитию успешной компании Макарычева.
Но это ему так казалось, что он невидимка. Дама, желавшая видеть его всегда и везде, хорошо знала, что он торчит на корме в одиночестве, в какой-то задумчивой непонятности. «Ну и пусть торчит!» — думала Ольга Борисовна, которая хотела танцевать. А еще больше — обниматься с ним в тумане. Но он, гад ползучий! — не туман, а Макарычев, — он прятался от нее. «И это после всего того, что было!» — со злостью и обидой думала Ольга Борисовна.
А он и не помнил о том, что было совсем недавно. Он помнил сейчас, что было давным-давно, в его бесштанном и не очень сытом детстве в бабкином доме в карельской деревне. И туман этот — оттуда. Плотный, кусковой. И на вкус… И на вкус, как кисель овсяный. Бабка такой варила. Валерка больше нигде такого не пробовал.
Брякнула дверь, вырвался на вольную волю музыкальный «тынц-тынц» и хохот дружный, и снова тишина — необыкновенная тишина белой питерской ночи, не праздничная, не парадная, без алых парусов над водой, с тихим пришлепыванием теплой темной волны в борт.
Макарычев вывез своих сотрудников на ночную прогулку. В компании, которой он успешно руководил много лет, была заведена им традиция: июньской ночью, когда в школах города проходят выпускные балы, уходить в плаванье. Правда, не для того, чтобы любоваться праздником с воды, а просто для себя, чтобы вспомнить свой выпускной, юность, встретить рассвет над Невой.
Молодежь в компании не понимала этого всего и отрывалась по-своему. А те, кто постарше, как Макарычев, те понимали всё, как надо.
На нижней палубе накрывались столы, за которыми по заранее намеченному плану рассаживались сотрудники. И никаких мужей и жен! Не хочешь без пары — вообще не приходи! Но это не приветствовалось, поэтому все старались решить вопрос корпоративного мероприятия на берегу без семейных сцен и истерик. План был известен заранее: ранним утром где-нибудь на набережных гуляк подбирали утомившиеся от ожидания супруги и женихи с невестами.
Кто-то был недоволен, но порядок заведенный Макарычев ломать никому не позволил бы. Это была его странная прихоть, в которую он вкладывал собственные деньги. Мало кто знал историю этой мужской прихоти.
В пору юности Макарычева было принято гулять по набережным любимого города с гитарой и магнитофоном, танцевать прямо на Дворцовой площади или петь про «солнышко лесное» в скверике у Адмиралтейства. Праздник назывался «Алые паруса», но никаких роскошных парусников на Неве не было. Можно было только фантазировать о том, что они где-то за горизонтом.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Речь шла о поимке «языка». И дивизионная разведка охотилась за «языком», и полковая, и все безрезультатно. Об этом толковали на КП у комбата Рогозина. И тут вдруг младший лейтенант Ипатов произнес тихо, как бы про себя: «Надо попробовать». Комбат решил, что ослышался, переспросил. Ипатов задумчиво посмотрел на него, повторил: «Надо попробовать». Естественно, все засмеялись, потому что Ипатов никакого опыта не имел, не был он ни следопытом, ни сибирским охотником вроде Поленова, а был техником-артиллеристом.
После очередного доклада комбату насчет веретенного масла для противооткатных цилиндров Ипатов попросился пойти в разведку, вернее — в поиск, за «языком». С тем же деловым, даже меланхолическим видом, с каким говорил про веретенное масло. Рогозин вздохнул, сказал, что так это не делается, нужно иметь план, все продумать. В ответ Ипатов вынул карту, где все было нарисовано, вычерчен весь путь до оврага и дальше до немца. Со стрелками, метрами, проставлены часы и минуты.
Рогозин впервые присмотрелся к нему. Это был невысокий, видно, и в мирное время сухонький, не совсем ясного возраста, скорее молодой человек. Лицо невыразительное, но приятное. И чем внимательнее смотришь, тем приятнее, серьезнее, задумчивее оно становилось.
«С кем он дружит? — подумал Рогозин. — С кем он в землянке?» Хотел вспомнить какие-нибудь подробности об этом младшем лейтенанте и не мог. С каждой минутой это казалось все более странным, как мог он, Рогозин, до сих пор совершенно не замечать этого человека.
— Очень просто, — сказал Ипатов и вытащил карту местности с отметками. Из них явствовало, что у насыпи весной скапливаются воды и должен быть какой-то спуск, чтобы полотно не подмыло, и обозначено было направление стока. — Очень просто, — сказал Ипатов, — стоит лишь понять соображения строителей...
Теоретически у него и на самом деле получалось куда как просто. Но труба могла оказаться забитой чем угодно, заминированной, с той стороны что-то к ней могло быть пристроено... Возражений появлялось множество.
— Всего не предусмотришь, — сказал Ипатов. — Все-таки это возможность... Другой-то нет. Шоссе у них пристреляно. Пулеметами.
Знаток! Не за свое дело брался, хорошо, если вернутся, хоть ни с чем, но вернутся, а если постреляют их, если подорвутся, тогда с Рогозина спросят — зачем техника посылал, как разрешил, за орденами погнались?
Ночью разгребали трубу; вьюжило, и к утру все набело застелило, да и днем сыпало, сыпало, еле успевали траншеи расчищать. Ракеты освещали белую пелену, высвечивали вокруг себя голубоватый шар, свет почти не достигал земли. Рогозин не заметил, как заснул. Он сидел за столом в углу, обитом ковровой дорожкой, чтоб не холодило от мерзлой стены. Ждал, когда вернется ипатовская группа, и заснул.
Разбудил его старший лейтенант Осадчий, сообщил, что группа Ипатова вернулась в расположение второй роты, привели «языка». Тяжело ранен Поленов, в спину, задет позвоночник, немец тоже ранен, остальные в порядке, их напоили, накормили, уложили отдыхать. Рогозин повернулся было к связисту, но лейтенант Осадчий перехватил его — командиру полка доложено.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

“Гробовщик” стал первым прозаическим произведением, написанным в Болдине осенью 1830 года. И, как уже неоднократно отмечалось, в Болдинском цикле рассказ встал особняком как по своему настроению, так и по общей идее и структуре. На первый взгляд рассказ этот — не что иное как просто анекдот. Здесь нет ни красавца-героя, ни девушки-невесты, ни любовных настроений и приключений. Сюжет сфокусирован на странном сне, приснившемся ничем не замечательному человеку — гробовых дел мастеру Андрияну Прохорову, персонажу малоинтересному, не заслуживающему ни внимания, ни сочувствия.
Мне кажется, поиск тематического обоснования “Гробовщика” в контексте всего материала “Повестей Белкина” в конце концов позволит нам увидеть единство болдинских историй, на которое, видимо, намекает автор, побуждающий в фонвизинском эпиграфе к “Повестям” рассматривать весь цикл как “историю”, то есть единое художественно-идейное событие, а не “истории”, то есть сказки, побасенки или анекдоты, призванные служить для развлечения Митрофанов.
Как бы ни был на первый взгляд странен и неинтересен этот персонаж, в его истории некоторыми критиками уже были замечены элементы сходства с биографией самого автора. Американские исследователи Дэвид Бетеа и Сергей Давыдов, например, обратили внимание на идентичность инициалов Адрияна Прохорова и Александра Пушкина (в ранних вариантах рассказа даже А.С.П., так как сначала Прохоров был Адрияном Семеновичем).
Рассмотрим же суть занятий гробовых дел мастера Адрияна Прохорова и его создателя, поэта Александра Пушкина; попробуем провести параллели между их, на первый взгляд, такими несходными профессиями. Как ни странно, эти два призвания объединяет некая общая символическая аура, и то и другое ремесло описаны Пушкиным весьма сходными красками. Обе профессии до такой степени необычны, эксцентричны, что отгораживают человека от мира остальных, нормально живущих и работающих, людей; занятия эти вызывают смех и нездоровый интерес окружающих.
Возьмем пример из прозаического (и в основном автобиографического) наброска, обычно называемого “Отрывок”, что был написан в Болдине же, почти одновременно с “Гробовщиком”, и послужил основой для рассказа “Египетские ночи”. Здесь автор описывает самую горькую и унизительную сторону жизни поэта — его положение в обществе: “Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотворца есть его прозвище, коим он заклеймен и которое никогда его не покидает”.
Не только с шутом, но и с палачом сравнивается поэт в другом пушкинском произведении — “Разговор книгопродавца с поэтом” (1824-й год). Здесь книгопродавец с завистью указывает стихотворцу на его якобы привилегированное положение: “И впрямь завиден ваш удел: / Поэт казнит, поэт венчает”. Глубокое недоверие и отторжение отъединяет людей этих двух странных профессий — поэта и могильщика, определяют их во мнении обывателя в одну компанию с мертвецами.
И здесь мы переходим к теме денег. Она затронута в рассказе на самых разных уровнях: помимо диалога о выгодах того или иного ремесла, здесь обсуждается вопрос накоплений, покупки дома, затрат на профессиональные расходы, сбор оплаты с клиентов, тема профессиональной честности и качества товара, а также оценка общего финансового состояния гробовщика Адрияна Прохорова.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Внезапно движение отряда замедлилось, чеканный шаг сотни людей сбился с ритма. Слова и музыка, годные скорее для причитания, словно отнимали у солдат силы. Я крикнул, чтобы они прекратили это пение, уже сильно смахивающее на плач. Но шли-то по оживленной улице, мой голос терялся в грохоте несущегося транспорта, и они продолжали петь. Некоторые новички прямо-таки навзрыд плакали; и даже кое-кто из старых и опытных солдат заливался слезами. Представьте, сотня отлично обученных бойцов безо всякого стыда блеет, как стадо овец!
Я не осуждаю своих людей и не критикую завканцелярией Сю Фана. Они храбрые солдаты, и история нашей роты подтверждает это со всей наглядностью. Глубокоуважаемый комиссар Линь, возможно, я отчасти виновен в случившемся, так как не пресек разучивание этой песни. Ослабил бдительность в классовой борьбе. Думал, не будет ничего дурного, если они споют песню, которую каждый день транслирует Центральная радиостанция. Пожалуйста, поймите меня правильно: мы не давали приказа выучить эту зловредную песню, это их, солдат, самодеятельность.
Вот это песня! Пишу и вспоминаю, как мы маршировали под нее. С огромной верой в то, что земля дрожит от нашего шага, что мы без труда покорим горы и моря, а уж о врагах и говорить нечего. Подробно не останавливаюсь на этом, поскольку Вы, революционер старой закалки, просто-таки выросли на этих замечательных песнях и смысл их понимаете лучше моего.
Из всего происшедшего мы извлекли следующий урок: наши классовые враги не дремлют, они все еще действуют, и стоит ослабить бдительность, как они подомнут нас, нанесут урон делу социализма, изменят политическую окраску нашей армии. И надо иметь еще одну пару глаз на затылке, чтобы следить за ними всегда и повсюду.
Глубокоуважаемый товарищ комиссар, от имени моей роты предлагаю запретить эту вредоносную песню и прояснить соцпроисхождение и политическое лицо ее автора и композитора. Как бы то ни было, их взгляды явно буржуйские. Они — вредители, их цель — лишить солдат боеспособности, подточить изнутри наш железный бастион. Да и те, кто распространял эту песню, не должны уйти от ответственности. Хорошо бы пару-тройку из их числа доставить прямиком в Военный трибунал. Мы обязаны продемонстрировать нашим врагам, что являемся бойцами-отличниками идеологического фронта.
Вот и настало время снова приступить к изучению истории Партии. Сыма Линь, партсекретарь радиороты, опять переписывает свои лекции — ведь что ни год меняется смысл и трактовка событий, описанных в учебнике. Скажем, в прошлом году Линь Бяо именовался Мудрым Предводителем, а нынче объявлен предателем Коммунистической партии Китая. Определились бы они с этим учебником раз и навсегда — не пришлось бы Сыма лекции переделывать. Сэкономил бы кучу времени.
С недавних пор партсекретарю не давала покоя одна идея. Оказывается, Лю Баомин, бывший солдат, участвовал в Великом Походе. Не пригласить ли его выступить перед ротой? Живой рассказ очевидца в начале учебного года поднимет интерес солдат к партийной истории. И потом Сыма чувствовал, что сможет использовать опыт старого революционера и для себя. Запишет историю старика, если удастся, сделает из нее статью, а потом где-нибудь напечатает. Пусть начальники из политотдела дивизии оценят, как он, Сыма, ловко пишет.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Монография о сознании и “живом органе” его — письме представляет собою более полутысячи страниц текста, набранного убористым кеглем, с приложением довольно пространного списка цитируемой литературы (исключительно русскоязычной), включает семь глав, философическое введение и концептуальное заключение. При этом введение постулирует “сознание” как категорию философскую (“на языковом, терминологически понятийном уровне сознание становится первой философской категорией философии Нового времени...”, с.
В последующих главах рассматриваются герценовские “драматические опыты”, исходя из сформулированных В. Тюпой “модусов художественности” (“форм эстетического оцельнения” (sic!)). Здесь появляется еще один герой — Пушкин, чья “стратегия личности” будто бы задает “архетипию жизни сознания” в литературе 1830-х гг., в силу чего происходит некий “апофрадес”. “Анализы” пушкинских текстов проводятся на основании цитат из Х. Блума и С. Франка, наблюдений Ю. Лотмана и прозрений В.
Глава третья посвящена “метаязыку русской культуры 1840-х”, “письму критического реализма”, “засилью культуры” (по Пятигорскому) и “глобалистской значимости литературы” в России. В “письме критического реализма” мы, вслед за исследовательницей, наблюдаем “союз сигнификата с метонимией” (с. 149), который, в свою очередь, родился из “союза” Р. Якобсона с Ж. Делёзом и Ю. Манна с П. де Маном.
Затем — в четвертой и пятой главах — “сигнификаты дорастают до символов” (с. 340), а “классическое письмо” переориентируется “на логос взамен этоса” (там же). В то же время автор стремится показать, как “сама энергия писательского письма осуществляет скрытое сопротивление литературно-идеологическому и культурному диктату стратегии письма” (с. 342).
Предмет следующей главы — “автобиографическое письмо”, то есть собственно “Былое и думы”. Кстати говоря, здесь наконец находим определения “письма” как такового — по Р. Барту, Ж. Деррида, а также по З. Фрейду и Ж. Делёзу. Настоящее определение автора книги — в одном из заголовков: “Письмо как орган созидающей активности субъекта в “Былом и думах””. Но чуть дальше обнаруживаем, что автобиографическая проза Герцена и его современников “обычно строится по принципу разворачивания созидающей объектности, без оглядки на себя, как воспринимающего субъекта” (с. 373).
Если отвлечься от всей этой субъектно-объектной “созидательности”, то в конечном счете выясняется, что исследовательница выделяет здесь “типы автобиографического мимесиса и автобиографического диегесиса”, в первом преобладает “фикциональность”, а во втором “литературность”, в первом случае автор, по мнению Е.К. Созиной, “изображает”, а во втором — “описывает”, представитель первого типа — Толстой, а второго, надо думать, Бунин, создатель “метадиегетического повествования”.
Я не стану спорить, удалось или не удалось Герцену “создать целостный фундамент” неведомой ему экзистенциальной философии “отдельного”, но очевидно, что автору книги о “сознании и письме в русской литературе” так и не удалось достичь искомого “синтеза философской методологии с филологическими технологиями” (с. 513), в немалой степени в силу “мозаичности и коллажности” вышеперечисленных методологий, технологий и их источников.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Я атеист. И твердо убежден: в жизнь Вселенной никогда не вмешивались сторонние силы, способные изменять или нарушать законы ее существования и развития, не подвергаясь ответному влиянию. Пробелы в наших знаниях, позволяющие приписывать какую-то роль сверхъестественному, рано или поздно исчезнут.
Все существующие религии я считаю святотатством. Кражей святынь. За исключением разве что буддизма, в классической версии вовсе не прибегающего к понятию сверхъестественного (многие видят в нем крайнее выражение материализма). Эти религии объявляют нормы общежития, выработанные многотысячелетним опытом человечества, порождением некоего внечеловеческого разума. То есть подменяют разумное поведение слепым подчинением.
Нормы, требующие подчинения, чаще всего разумны. Опыт, отшлифованный жестким (и порою жестоким) естественным отбором, в целом достаточно надежен: правила техники безопасности написаны кровью их нарушителей.
Сложность этих правил зачастую превосходит возможности их постижения. Между тем стабильность жизнеустройства - одно из необходимых условий реализации планов отдельно взятого человека. Рациональных аргументов в пользу необходимости этой стабильности зачастую нет: как показали еще древнегреческие софисты, каждый отдельный элемент структуры общества может быть логически оспорен.
Проверенные временем и освященные верой правила тем не менее нужно понимать - чтобы знать, какое из них в каких обстоятельствах применимо. Совать палец в розетку опасно трехлетнему малышу. Но порою необходимо электрику.
Ради эффективности эволюции невозможно останавливаться даже на самом удачном в данный момент варианте. Например, динозавры и прочие крупные пресмыкающиеся, прекрасно приспособленные к жизни на теплой Земле, оказались бессильны перед климатическим изменением, произошедшим скорее всего вследствие прямого попадания в Землю метеорита.
Но если человечество должно развиваться, значит, развиваться должна и религия. (Любопытно, что нынешнее массовое движение в защиту экологии обладает многими чертами религии. Можно в силу некоторых обстоятельств счесть экологистов тоталитарной сектой).
Иисус, проповедовавший новое учение иудеям, вряд ли был бы в восторге от гонителя христиан Савла, ставшего рьяным христианином Павлом и понесшего свет новой веры всем, кроме иудеев. Павел скорее всего не одобрил бы позицию Николая - епископа города Миры восточноримской провинции Ликия, добившегося для новой веры общегосударственного статуса. Николай, несомненно, возмутился бы решением Петра I, заменившего российскую патриархию синодом - административным учреждением, прямо подчиненным императору.
Путей адаптации религии к внешнему миру мало. Да и сомнительны они с точки зрения самой религии. Если какие-то новшества не соответствуют древним канонам, новшества эти подлежат уничтожению.
Сегодня наиболее заметны исламские фундаменталисты. Но христианские фундаменталисты определили облик мира в несравненно большей степени. Нынешние фундаменталисты, группирующиеся в основном вокруг республиканской партии в США и сходных с нею политических течений других стран, тоже готовы уничтожить все не совпадающее с их убеждениями: вспомним хотя бы гонения на клонирование!

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Ая эН (Крестьева) родилась в Тбилиси, живет в Москве. Физик, кандидат физико-математических наук. Лауреат и финалист многих литературных конкурсов, в том числе «Заветная мечта» (2005), «Алые паруса» (2008), Всероссийского конкурса на лучшее литературное произведение для детей и юношества «Книгуру» (2011). Автор более 15 книг и 76 сценариев телепередач для детей и подростков.
В девять тринадцать, посреди океана, на одном совершенно необитаемом острове, в шкафу жил-был маленький мальчик Петя. Спал он в чемодане с лоскутками и тряпками, а ел из пластмассово-деревянной шкатулки с бабушкиными украшениями.
Пришлось Пете делать плот, да еще без единого гвоздя, потому что гвозди продавали туземцы, которые жили в гараже, а до гаража плыть еще дальше. Доплыл Петя до кота, только собрался в обратный путь - а плота нет! Его Петинамама уже повесила обратно на вешалку. Взял Петя кота, сел на подушку и гребет. По дороге кот упал за борт и его чуть не съели дедушкины синие акулы без задников, которые случайно валялись прямо посередине океана. Но Петя акул загнал под стол, а кота спас.
Хотел было Петя переселиться на другой остров, покрытый большим китайским покрывалом, но на этом острове в странных вышитых домиках уже жили китайцы и китаянки в длинных разноцветных одеждах. Они ходили друг к другу в гости, обмахивались веерами и не обращали на Петю никакого внимания.
А над океаном летали разные вкусные запахи. И мальчик Петя подумал, что лучше пока не переселяться к китайцам, а пойти на кухню и поиграть, как будто у него немножко есть мама.
- Блин, ты ведешь себя просто безобразно! Пожалуйста, прекрати пыхтеть и сейчас же полезай в ротик к моему сыночку Пете и жуйся там! А ты, ротик, сейчас же перестань сопеть и съешь блинчик, пока он горяченький.
Петя болтал ногами, сидя на пирсе, и ему не хотелось думать о блинах. Вкусного запаха для еды ведь вполне достаточно, а жевать и глотать совсем не обязательно, особенно если уже наелся сырой рыбы… А еще ему не нравилось слово «горяченький». Под пирсом бушевали волны. Они брызгались, и приходилось уворачиваться, чтобы не намокнуть.
Блин Филимон свернулся трубочкой и в эту трубочку лениво посмотрел на Петю одним глазом. Другим глазом трубочки блин стал наблюдать за Петиной мамой. Мама у Пети была большая и красивая. А Петя у мамы был худой и маленький. А рот у Пети был еще меньше, чем сам Петя.
- Кто-кто не разговаривает? - переспросил дедушка. - Ах, пирсы… Ну да, ну да. Я просто забыл. Конечно, обычно пирсы не разговаривают. Но иногда, иногда - бывает. В крайнем случае, так сказать.
- Сейчас крайне крайний случай, - серьезно ответил дедушка. - Предновогодний. Перед Новым годом все бывает. Перед Новым годом даже пирсы разговаривают, как блины. А про блины я уж и вовсе молчу!
- Вот-вот, - вставила мама. - За столом лучше помалкивать, за столом есть надо. А когда я ем, я глух и нем. Что я, зря старалась, что ли? И вертеться перестань, пока со стула не свалился!

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Откол Крыма от Украины, его присоединение к нынешней России, - событие, вне всякого сомнения, огромного значения, последствия которого представить во всем объеме ни в настоящий момент, ни, тем более, в долгосрочной перспективе мы - свидетели того, что произошло в феврале-марте нынешнего года, - еще не можем.
Иное дело - удержаться от сиюминутных эмоций, пристрастий. Это трудно. Трудно уже хотя бы потому, что из-за Крыма, чей контур слегка напоминает сердце, сейчас прошла трещина в отношениях не только между русскими и украинцами, но среди самих русских.
Да, украинский кризис разделил многих или провел между ними полосу непонимания. Не удивительно, что при этом у каждой стороны нашлись свои аргументы - «своя правда». Вот и Е. Соколов в статье «Страсти по ▒Острову Крым’» (НЖ, № 274), наряду с воспоминаниями о крымской земле, о знакомых крымчанах, высказывает «свою правду», искренне сетуя о разном, в том числе об украинизации Крыма в 1954 году, после передачи его Украине Н. Хруще-вым. Ставить под сомнение эмоциональную сторону нельзя.
Да, украинизация Крыма была. Но утверждать, что, навязанная сверху, она всерьез изменила или омрачила жизнь крымчан, являлось бы натяжкой, ибо это был Советский Союз, где государственным, доминирующим языком являлся русский. Русский язык никто не обижал. Украинский язык не был даже обязательным для всех. Е. Соколов признает: «Как москвич, я от него освобождался, однако посещал урок добровольно, исключительно из любопытства...
Нормально ли было это? Полагаю, однозначного ответа в данном случае нет. Русский язык не только объединял, открывал разные горизонты, но являлся одновременно своеобразным водоразделом между людьми разных культур. От берегов Балтии до восточных окраин страны (отлично, к примеру, рассказал мне Ю. Рытхэу** о том, как советские чиновники презирали язык коренных жителей Чукотки). Среди коренных жителей Крыма разных национальностей Е. Соколов упоминает татар. А что, их язык уважался?
Е. Соколов пишет о том, как еще до событий 2014 года известный бард А. Городницкий «во время поездки в Крым узнал, что севастопольских школьников заставляют изучать Пушкина в переводе на украинский, он написал и исполнил в Севастополе песню со словами: ▒...этот город вернется назад, этот город останется русским!’»... Интересно, подумалось мне, а не задал ли он себе вопрос, почему в России ученики из семей с украинской культурой изучают Шевченко по-русски?
Попытки удержаться над схваткой, в самом деле, невероятно трудны. Тем не менее, думается мне, помимо того, что подсказывают чувства, не имеющие единого компаса, существуют объективные реальности, игнорировать которые культурному, имеющему доступ к различным информационным источникам, человеку не пристало. Да, с известной долей юмора, горьковатого или вообще, можно говорить о «подарке» Крыма Украине Н. Хрущевым. Можно корить его за это. Хотя, если разобраться, никакого «подарка» в действительности не было.
С большим вниманием и уважением читал я «Страсти по ▒Острову Крым’» Е. Соколова, но никак не мог и не могу согласиться с целым рядом его утверждений. В их числе о том, что Крым в Россию «загнал» Майдан. Более чем удивил меня коллега по профессии, назвав протест миллионов украинцев против коррумпированного режима В. Януковича, сконцентрировавшийся в виде общественного форума на Майдане, «переворотом, совершенным в Киеве националистическим ▒Правым сектором’».

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Современная Япония постепенно теряет черты традиционного общества - ни в образе жизни, ни в рационе питания, ни в семейном укладе уже не существует общепринятых стандартов, на их место пришло многообразие социальных норм и форм. То же самое можно сказать и о современной японской литературе, многоголосой и многоликой, по мнению японских литературоведов, переживающей с началом второго миллениума настоящий бум.
Начало второго десятилетия XXI века ознаменовалось трансформацией не только литературного, но и географического ландшафта Японии. Одиннадцатого марта 2011 года в результате Великого восточно-японского землетрясения земная ось сместилась на пятнадцать сантиметров. Сильнейшие подземные толчки вызвали цунами, которое привело к катастрофе на ядерных реакторах Фукусимы.
Данная подборка как раз и знакомит читателя с произведениями, которые можно отнести к этой литературе. Да, конечно, бренность бытия - тема для японской литературы далеко не новая. Однако в творчестве представителей “литературы трещины” она, будучи переосмыслена в контексте кризиса человеческих отношений, обретает новые черты. Это в полной мере демонстрируют вошедшие в подборку четыре рассказа, написанные в период с 2011-го по 2014 год.
В рассказе Каори Фудзино “О чем забывает Сёко-сан” героиня каждое утро забывает о том, что происходит с ней ночью. Днем она окружена не людьми, а безликими функциями: старшей дочерью, внучкой, медсестрами, физиотерапевтом. Она больна, страдает от непонимания, устала от жизни и больницы. Но у нее, кажется, хотя бы есть имя. Или все-таки нет? В мастерском исполнении Каори Фудзино самые заурядные события и вещи оказываются пугающими и ужасными.
Рассказ “Испарение” Кэйты Дзина - прозаика и психиатра из северного Саппоро - тоже обладает некоторыми особенностями жанра антиутопии: безымянность героев, безвременье их бытования, физическая изоляция. Кэйта Дзин - писатель, пока не издавший у себя на родине ни одной книги, но благодаря переводам уже получивший известность в англоязычных странах. Он единственный автор в подборке, чьи произведения ранее переводились на русский язык. Дзин пишет только малую прозу, создаваемые его фантазией миры балансируют на грани пародии.
Эта ночь закончится, пройдет около трех лет, и они встретятся, а затем поженятся. Но сейчас они даже не подозревают о существовании друг друга. А еще через одиннадцать лет они разведутся. На тот момент у них будет общий ребенок, девочка. Но пока они ничего этого не знают.
До города остается ехать час с небольшим. Город покажется на горизонте еще не скоро. По обеим сторонам автострады тянутся бесконечные озелененные насыпи.
До пригорода еще ехать и ехать. Женщина направляется к подруге. В ее дом на берегу живописного озера. В этом доме есть просторная гостевая комната и повсюду расставлена напоминающая музейные экспонаты функциональная дизайнерская мебель. Машина с женщиной мчится по зажатой с обеих сторон высотными зданиями городской автостраде, приближаясь к выезду из города.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Свято место, как известно, пусто не бывает. Только наметилась недостача в не только подающем надежды, но и действительно пишущем, причем пишущем разнообразно, читаемом новом романисте, как появился Алексей Иванов из города Перми. Один за другим в красивом оформлении, крепком переплете вышли три его объемистых произведения: “Географ глобус пропил”, “Сердце Пармы” и “Золото бунта”. По ним критика практически единодушно причислила Иванова к настоящим писателям, читатель откликнулся, и книжный бизнес потребовал “продолжения банкета”, то есть, новых книг.
Но такие произведения как “Золото бунта” пишутся долго и трудно, и потому новомодному автору приходится раскрывать архивы. Результатом этого явились книги роман “Общага-на-Крови”, написанный в 1992 году, и сборник еще более ранних вещей, трех повестей и романа, “Земля-Сортировочная”, к которым критика отнеслась уже не столь однозначно положительно.
“Земля-Сортировочная”, вышедшая (впрочем, как и почти все предыдущие книги Иванова) в петербургском издательстве “Азбука-классика”, конечно, проигрывает опубликованным ранее романам. Вещи, составившие эту книгу, во многом ученические, разгоночные, но, с другой стороны, их издание, на мой взгляд, репутации Алексея Иванова не повредило, а для исследователей современной русской литературы оказалось полезно.
Повести, вошедшие в книгу, — “Земля-Сортировочная”, “Победитель Хвостика”, “Охота на “Большую Медведицу” и роман “Корабли и галактика”, были опубликованы ранее, в самом начале 90-х в региональных журналах, но литературным событием тогда не стали. Можно говорить и об их невысоком художественном уровне, хотя, скорее всего, дело здесь в сложности того времени.
Если быть строгим, то только одно из этих произведений — “Земля-Сортировочная” — читается с увлечением, как говорится, западает в душу. Эта же повесть и самая приземленная, изобилующая множеством деталей и примет той отдаленной уже эпохи, когда реальность и фантастика, логика и абсурд соединились, переплелись не только в литературе, но и в повседневной (хотя какой она была повседневной в 1991 году?) жизни. И потому так органичны в повести поселковые алкаши и инопланетяне, советский порядок и бесовщина.
Вызывает уважение конструкция романа “Корабли и галактика”, в котором Иванов попытался создать свое мироздание, описать свой космос. Роман этот можно назвать “космическим фэнтези”, а опыт, полученный во время работы над ним, наверняка помог Иванову при написании “Сердца Пармы”, “Золота бунта”. Но читать “Корабли и галактику” тяжело, обилие придуманных имен, терминов, названий утомляет до крайности. И, наверное, роман нужно отнести к неудачам автора, хотя неудачам и полезным — заставившим его переключиться с фантастики на другое.
Но новая книга ранних вещей Алексея Иванова интересна не только как пример эволюции писателя, она является и примером того, что нового происходило в нашей прозе мертвого по сути-то периода — самого начала 90-х годов.
“Земля-Сортировочная” заставляет вспомнить начавших писать примерно в одно с Ивановым время Виктора Пелевина (его рассказы из сборника “Синий фонарь”), Сергея Лукьяненко и Владимира Васильева (с их реалистической фантастикой), Маргариту Шарапову (рассказы “Комбуд”, “Пугающие космические сны”, “Тараканьи байки”), Марию Семенову (с ее первыми опытами “славянского фэнтези”). Все эти писатели чем-то очень похожи. По крайней мере, в тех своих, первых вещах.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Лиза была скромной маленькой девочкой. Она жила в дворницкой старого желтовато-коричневого особняка, в мансарде под самой крышей, на «пятом этаже» четырехэтажного дома. Ее родители уже десятый год убирали узкий неглубокий колодец двора в самом центре Москвы.
Весенняя распутица, шорох осенних листьев, зимние снегопады - все это вызывало в Лизе отнюдь не поэтические чувства. Она уставала, уставала мама, маленькая, похожая на Лизу, замкнутая и согнутая, как вопросительный знак, немой и бесшумный, уставал отец, прямой, как палка, мужчина, поблескивающий по вечерам очками для близи.
Впрочем, чего бы они все ни сделали для того, чтобы жить им по-прежнему в этой пятикомнатной почти что и не квартире, а теперь в одной даже комнате, но только этого, обязательно этого дома.
Когда-то они жили этажом ниже, в настоящей квартире. Еще раньше там жил Лизин дедушка, усталый старик, прошедший войны и революции, пускай ребенком, растерявший все и вся, а еще раньше там жил прадедушка и прапрадедушка, которому и дом весь когда-то принадлежал.
Лет десять назад к ним въехала маленькая строительная контора, но для Лизы и ее мамы ничегошеньки не изменилось, просто выше стало подниматься по лестнице, да с потолка изредка текло в непогоду. Но ведь это же был их дом!
А еще здесь жило привидение, грустное такое, затравленное. Появлялось оно на третьем этаже, белая фигура, недоуменно оглядывающая пишущие машинки. Оно трогало клавиши, иногда выстукивало «все пройдет» на государственных бумагах, но обязательно с гербовыми печатями, - привидение было весьма самолюбиво.
Его любила Лиза, в сумерках спускавшаяся порой в эту квартиру поиграть на брошенном рояле. Привидение постанывало протяжно, порой умоляло покончить с властями, но чаще замолкало и замирало, вслушиваясь в звуки, несущиеся из-под пальцев девочки, родителям которой было уже некуда поставить рояль.
Ибо все пять комнат ненастоящей квартиры были забиты фамильной мебелью, а в отдельной комнате хранились пистолеты, поскольку прапрадедушка Александр Анатольевич завещал оружие хранить в особой комнате, ключ от которой носить на поясе главе дома и никому не давать; да еще в одной комнате жила тихая, как мышь, борзая Люлька, прапраправнучка той самой Люльки Быстрой, с которой прапрадедушка Анатолий езживал, бывало, на охоту.
Насчет же привидения было известно, что это, мол, двоюродный дедушка Сережа, за которым в свое время пришли, но не взяли, потому что он в тот момент уже час как застрелился.
Душа самоубийцы все никак не могла успокоиться, ненависть так и гнала ее из могилы, и только Лизина музыка действовала на нее умиротворяюще.
Поиграв, Лиза шла выгуливать Люльку, а мама, разминая уставшие за день пальцы, сменяла ее, но мамина музыка не успокаивала Сергея Анатольевича, он кряхтел, поругивал внучку Машу и вспоминал старые времена.
Однажды в сумерках Лиза шла православной стороной Востряковского кладбища и читала надписи на могилах. Она очень любила ходить по кладбищам, в них ей чудилось что-то родное и близкое. Темнело, надписи приходилось разбирать уже на ощупь, и то с трудом, она только успела прижать палец к плите, как вдруг на плечо ей легла легкая, почти невесомая ладонь.

источник

19.09.17 неправильно [0] правильно
Журнальный зал

Прото- (от греческого protos, «первый»), часть сложного слова, указывающая на первичность, начальность данного явления как истока, зачатка, предвестия, например, в таких словах, как «прототип», «протозвезда», «прото-Ренессанс»...
У каждой фазы века — началa, середины, конца — есть свое мироощущение. Пока что лучше всего осмыслен феномен конца, т.н. «fin de siecle», поскольку он уже дважды повторился на памяти хронометрически сознательного человечества, в XIX и XX веках1.
«Fin de siecle» указывает на особую атмосферу последних десятилетий XIX века, не просто «конца века», но «времени конца» — состояние усталости, безнадежности, имморализма, неврастении, утонченного распада, зачарованности болезнью и смертью.
В последние десятилетия XX века атмосфера fin de siecle повторилась, но уже в форме не декадентства, а постмодернизма. Не было утонченного, щекочущего нервы распада, опьянения болезнью и гибелью, но было скептико-гедонистическое чувство завершенности и исчерпанности всех культурных форм: остается только играть ими, по-новому сочетать, повторять — уже в кавычках — то, что было сказано другими. Главной стала приставка «пост-»: постмодернизм, постиндустриализм, постгуманизм, посткоммунизм, постколониализм, постструктурализм, постутопизм...
Джон Барт, ведущий прозаик американского постмодерна, назвал словесность этого нового fin de siecle «литературой истощения» («the literature of exhaustion»), поскольку она осознает «исчерпанность», «изнуренность» («used-up-edness») всех своих форм и невозможность далее рассказывать «живые, подлинные истории». Пародия, пастиш, эклектизм, ученая (александрийская) словесность — автокомментарий и метатекст, критика оригинального и индивидуального, эстетика цитатности и симулякра...
Мне это мироощущение было близко примерно до 1992-1993 годов, после чего я почувствовал притяжение нового века. Одна из моих статей середины 1990-х называлась «Прото-, или Конец постмодернизма»2. Теперь появилось множество дополнительных примет Нового Начала — и хочется продолжить набросок «прото»-мировоззрения, определить основы не только «финального», но и «дебютного» ощущения эпохи — то, что можно назвать «началом века», de’but de siecle*.
Что же это такое — философия и эстетика Начала? Даже и тогда, на рубеже XIX-XX веков, переплетались умонастроения конца и начала: декаданс — и авангард.
— в 1895 г. Рентген открывает лучи, названные в его честь, Маркони изобретает радио, а Циолковский формулирует принцип реактивного ракетного двигателя;
— в 1900 г. М. Планк формулирует квантовую теорию, Фрейд публикует свой основополагающий труд «Интерпретация сновидений», а Вл. Соловьев — свою последнюю книгу-завещание «Три разговора» (включая «Краткую повесть об Антихристе»);
— наконец, ровно сто лет назад, в 1901 г., сменяя век пара, начинается век электричества; Транс-Сибирская магистраль достигает Порт-Артура; отправляется в рейс первая британская подводная лодка; начинается «голубой период» в творчестве П. Пикассо; Р. Штейнер основывает антропософию, а М. Горький публикует сборник «Весенние мелодии», куда входит «Песня о Буревестнике».

источник